Трое
Шрифт:
– Зачем?
– спросил Илья, вытирая ладонью растаявший иней на усах.
– Какой он у меня глупенький, - будто бы!
– насмешливо и тихо воскликнула женщина.
Брови её нахмурились, она шёпотом сообщила Илье:
– У меня сегодня сыщик был.
Илья взглянул на неё и сухо сказал:
– Мне до сыщиков и всех твоих поступков никакого дела нет. Говори прямо - зачем ты меня позвала?
Олимпиада взглянула в его лицо и пренебрежительно улыбнулась, говоря:
– А-а! Обиделся ты, - так! Ну, мне не до того теперь... Вот что: вызовет тебя
– Слышу!
– сказал Илья и усмехнулся.
– Спросит о старике - ты его не видал. Никогда. Не знаешь о нём. Не слыхал, что я на содержании у кого-то жила, - понимаешь?
Женщина смотрела на Илью внушительно и сердито. А он чувствовал, что в нём играет что-то жгучее и приятное. Ему казалось, что Олимпиада боится его; захотелось помучить её, и, глядя в лицо ей прищуренными глазами, он стал тихонько посмеиваться, не говоря ни слова. Тогда лицо Олимпиады дрогнуло, побледнело, и она отшатнулась от него, шёпотом спрашивая:
– Что ты так смотришь? Илья?
– Скажи, - спросил он, оскалив зубы, - зачем я врать буду? Я старика у тебя видел.
И, облокотись о мраморную доску стола, он с тоской и злобой, внезапно охватившими его, продолжал медленно и тихо:
– Смотрел я на него тогда и думал: "Вот кто стоит на моей дороге, вот кто жизнь мою перешиб". И ежели я его тогда не задушил...
– Вр-рёшь!
– громко сказала Олимпиада, ударив ладонью по столу. Врёшь ты! Он на твоей дороге не стоял...
– Это как же?
– сурово спросил Илья.
– Не стоял. Захотел бы ты - его не было бы... Не намекала я тебе, не говорила разве, что могу всегда прогнать его? Ты молчал да посмеивался, ты ведь никогда по-человечески не любил меня... Ты сам, по своей воле, делил меня с ним пополам...
– Стой! Молчи!
– сказал Илья. Он поднялся с дивана на ноги и - снова сел, чувствуя, что женщина словно ушибла его своим упреком.
– Я не хочу молчать!
– говорила она.
– Молоденький такой... здоровый, любимый мною... что ты мне сделал? Сказал ты мне: "Ну, выбирай, Олимпиада.я или он"? Сказал ты это? Нет, ты - кот, как все коты...
Илья вздрогнул от обиды, в глазах его потемнело, он сжал кулаки и вновь поднялся на ноги.
– Как ты можешь...
– А? Бить хочешь?
– сверкнув глазами, зловеще проговорила женщина и тоже оскалила зубы.
– Ну - ударь! А я отворю дверь и крикну, что ты убил, ты по моему уговору... Ну - бей!
Илья испугался. Но испуг кольнул его в сердце и исчез.
Он снова сел на диван и, помолчав, засмеялся подавленным смехом. Он видел, что Олимпиада кусает губы и как бы ищет чего-то глазами в грязной комнате, полной тёплого запаха пареных веников и мыла. Вот она села на диван около двери в баню и опустила голову, сказав:
– Смейся, дьявол!
– И буду...
– Я как увидела тебя, подумала: "Вот он. Он мне поможет..."
– Липа!
– тихо сказал Илья.
Она не отвечала, сидя неподвижно.
– Липа!
–
Она вздрогнула и, подняв голову, уставилась на него широко открытыми глазами. Потом губы у неё задрожали, и, точно задыхаясь, она с трудом выговорила:
– Ду-урак...
Илья понял, что она испугалась его слов, но не верит в их правду. Он встал, подошёл к ней и сел рядом, растерянно улыбаясь. А она вдруг охватила его голову, прижала к своей груди и, целуя волосы, заговорила густым, грубым шёпотом:
– Зачем обижаешь меня?.. Я обрадовалась, что его задавили...
– Это я сделал, - кивнув головой, сказал Илья.
– Молчи!
– беспокойно воскликнула женщина.
– Я рада, что его задавили, - всех бы их так! Всех, кто меня касался! Только ты один - живой человек, за всю жизнь мою первого встретила, голубчик ты мой!
Её слова всё ближе притягивали Илью; он крепко прижался лицом к груди женщины, и, хотя ему трудно было дышать, он не мог оторваться от неё, сознавая, что это - близкий ему человек и нужен для него теперь больше, чем когда-либо.
– Когда ты смотришь на меня сердито... чистенький мой... чувствую я паскудную жизнь свою и за то люблю тебя... за гордость люблю...
На голову Лунёва падали тяжёлые слёзы, ощущая их прикосновение к себе, он сам заплакал свободно и легко.
Она же оторвала голову его от груди своей и говорила, целуя мокрые глаза его, и щёки, и губы:
– Знаю ведь я - красотой моей ты доволен, а сердцем меня не любишь и осуждаешь меня... Не можешь жизнь мою простить мне... и старика...
– Не говори про него, - сказал Илья. Он вытер лицо платком с её головы и встал на ноги.
– Что будет, то будет!
– тихо и твёрдо сказал он.
– Захочет бог наказать человека - он его везде настигнет. За слова твои - спасибо, Липа... Это ты верно говоришь - я виноват пред тобой... Я думал, ты... не такая. А ты - ну, хорошо! Я - виноват...
Голос у него прерывался, губы вздрагивали, глаза налились кровью. Медленно, дрожащей рукой он пригладил растрёпанные волосы и вдруг, взмахнув руками, глухо завыл:
– Я - во всём виноват! За что?
Олимпиада схватила его за руку; он опустился на диван рядом с ней и, не слушая её, сказал:
– Понимаешь - я его удушил, я!
– Тише!
– со страхом, вполголоса крикнула Олимпиада.
– Что ты?
И она крепко обняла его, заглядывая в лицо ему помутневшими от страха глазами.
– Погоди. Вышло это - нечаянно. Бог - знает! Я - не хотел. Я хотел взглянуть на его рожу... вошёл в лавку. Ничего в мыслях не было. А потом вдруг! Дьявол толкнул, бог не заступился... Вот деньги я напрасно взял... не надо бы... эх!
Он глубоко вздохнул, чувствуя, что с его сердца как будто какая-то кора отвалилась. Женщина, вздрагивая, всё крепче прижимала его к себе и говорила отрывистым, бессвязным шёпотом:
– Что денег взял - это хорошо. Значит - грабёж... Без этого подумали бы, что - ревность...