Тропа Исполинов

Он видит Айхо и себя как бы со стороны; видит собственную, не очень-то ловкую посадку, видит стройную фигурку её - с распущенными по ветру волосами; счастливое лицо за чёрной конской гривой, под тёмно-синим небом и - удивительно ярким солнцем, летящую вперёд, вперёд, навстречу жизни, счастью, свободе...

Паршивец Клем заснул-таки на рабочем месте! Причём, умудрился при этом залечь прямо в один из желобов, по которым в подвал спускали бочки.

Тинч дежурил наверху, у вертушки. В тот день в цеху розлива убирались и работы с утра было мало. Тинч и сам был бы не прочь, опершись на рычаг, слегка "подавить комарика", но в это время наверху загрохотало и голос дежурного предупредил, чтобы внизу приготовились. Шли бочки самого большого объема.

– Клем!
– что было дыхания заорал Тинч.
– Принимай!

И машинально повернул вертушку, направляя огромную, скользкую, в рваной белой пене, тушу в тот самый злосчастный жёлоб.

– Клем!
– ещё раз, не слыша ответа, умоляюще крикнул он.
– Спишь, что ли?

Бочка, ускоряясь, катилась в подвал.

– Клем!
– закричал Тинч, заклинивая вертушку.
– Клем, скотина!

Он побежал вниз по коридорчику, почти вровень с неуклонно несущейся по жёлобу бочкой.

– Гад!
– завопил он, заметив фигуру напарника, который, подстелив рогожку, как ни в чем ни бывало, мирно наслаждался снами про любовь и сражения... Сейчас его череп хрустнет как орех.

Тинч попробовал остановить бочку руками, но это было всё равно, что пытаться остановить бегущего под горку слона.

Он не успеет добежать и выхватить Клема из жёлоба.

Будь, что будет, решил он, с усилием обгоняя бочку. Он и сам потом не помнил, как оказался в жёлобе впереди нее, чтобы, подставив руки, попробовать - если не остановить, то по крайней мере задержать.

Непреодолимая сила отшвырнула, опрокинула его вбок, он почувствовал, как невыносимой тяжести каток проехал по ногам, почувствовал страшную боль и услышал собственный крик...

Когда он пришёл в себя, над ним стоял бледный... и даже не бледный, а какой-то серый как пивная пена Клем и прыскал ему в лицо водой из банки.

Всё происходящее он видел как в тумане. Туман засасывал его. Странно, больно теперь уже не было, только обе ноги стали нечувствительными как палки.

Его перенесли в комнатку над подвалом. Старший мастер, покачивая головой, разрезал сапоги по шву. Затем над ним склонился доктор.

– В больницу!
– услышал Тинч.
– Сейчас же.

– Что с ним?

– Жить-то будет?

– Будет, если немедленно...
– доктор не договорил, заметив, что Тинч прислушивается. Прибавил жестко:

– Мягкие ткани обеих ног практически раздавлены. Если через полчаса-час начнётся заражение... В больницу!

И пробормотал под нос странные и страшные слова: "неизбежная ампутация..."

– Это как же?
– спросил кто-то.
– Молодой, здоровый парень, ему жить и жить...

– Тем более!
– сказал как отрезал доктор. Тинч, с усилием привстав на локтях, пробормотал испуганно:

– Не надо... в больницу. Лучше... лучше сразу умереть, чем без ног.

– Сдохнешь, дурак, - устало махнул рукой врач.
– А впрочем, ваше дело. Я сказал.

– А может, - вмешался кто-то, - отнести его к бабке Рагне? Она раны лечит. Помню, у меня палец нарывал...

– Так то палец...

– Делайте, что хотите, - сказал доктор. Ему, по всему видать, тоже было не по себе.
– А ну, герой, пошевели-ка пальчиками.

Тинч скосил глаза и увидал вместо ног две синих раздувшихся груши. Он попробовал пошевелить пальцами ног, вскрикнул от боли...

– Больно - это хорошо...
– услышал он, после чего для него наступила полнейшая тишина.

3

...Горячая, нагретая лучами солнца глина. Дуновение ветра доносит испарения солончаков, запах овечьей шерсти и навоза, аромат смолистой коры, душистой мяты, чебреца и ромашки...

Огромный чёрный конь уносит красавицу Айхо всё дальше и дальше.

– Догоняй!

Постой, подожди меня, хочет крикнуть в ответ Тинч. Протягивает руку: помоги! Разве ты не видишь, в ногах у меня - расплавленный свинец, и сам я - не то бегу, не то стою на месте, а серое предгрозовое небо давит на плечи и вминает в землю. Внезапно я вижу над собой лицо старухи, да, это смерть, я узнал ее... Помоги же мне, протяни мне руку!

Странное, незнакомое лицо... Незнакомое и прекрасное, лицо Айхо... или не Айхо. Глаза, огромные - темно-синие, как два цветка аконита. И - слёзы в уголках глаз.

– Тинчи! Не умирай, мальчик мой! Пожалуйста, не умирай!

Глупая, не умру я. Рановато мне умирать, пока на земле существуешь ты. Вот и рука твоя, как в тумане, ложится ко мне на лоб. Прохладно. Господи, какое блаженство...

– Не отдаёт руку. Ишь, вцепился. Так и будешь всю ночь с ним сидеть?

– Рагна! Иди, занимайся делом!

– Ну, как хочешь. Хоть целую ночь так сиди. Мне-то что.

– Кажется, жар спадает...

– Пить...

Неужели это его голос? Тихий, как шелест травы под струями дождя... Дождь... Вода... Пить... Что это, что это проливается в губы?

– Ну, не вода, не вода. Нельзя тебе сейчас воды. Не бойся, это лекарство...

Что-то жгучее и пряное, пахучее и едкое, как красная каменная соль. Оно проникает внутрь, неся с собой прохладу и сладость. Хорошо. Сейчас бы встать. Я уже могу встать. Где-то там были мои ноги. Что это, что это за прутья или ветки? Мои ноги запутались в кустарнике. Руку мне, помоги, помоги!

– Опять руку? Ладно, держи, дурачок.

Пыль и солнце в глаза. Жаркий пот на лице. Это хорошо. Это выходит наружу болезнь. Далее - сон, сладкий сон, уход в неведомое, куда меня зовет голос и ведет эта прохладная мягкая рука...

Чистый, светлый день. Горница. Стены дома сплетены из прутьев и обмазаны глиной. Местами штукатурка отвалилась и её необходимо подновить. Рядом с постелью - стол, на котором полным-полно каких-то плошек и пузырёчков. Запах трав, сырой глины и ещё чего-то, кажется - выделанной кожи.

Одеяло - чистое, мягкое, сшитое из разноцветных лоскутков. Под ним, где-то там должны быть мои ноги. Ощупаем...

Руки едва слушаются. Как отсохшие, ох...

Вместо ног - опять переплетенные прутья. Ну-ка, пошевелим пальчиками...