Тропа Исполинов

Никогда ещё он не чувствовал себя таким маленьким...

Быть может, Тайра права, и он - и в самом деле блаженный дурачок, по-детски верящий в чью-то любовь и нежность?

Брось глупости думать, прервал его мысли внутренний голос. Дурачки и блаженные не нанимаются за кусок хлеба и пару грошей на завод и не ходят в море с рыбаками. У какого дурачка ты видел на руках мозоли? Какой дурачок в жизни стоит на ногах крепче, чем ты?

Вспомнив о ногах, он сразу открыл глаза. Конечно! Ведь он так мечтал порадовать свою целительницу!

Тайра, накрутив на шею платок, мрачно восседала за своим столиком.

– А, проснулся, - хмуро приветствовала она Тинча, отставляя один горшочек и принимаясь за новый.

– Долго спать научился.

– Что у тебя с горлом?
– спросил Тинч.

– Так, ерунда.

– Простудилась?

– Инта каммарас, а твоё какое дело?
– Тайра привстала со стульчика.
– Твоё-то, например, какое дело? Рагна! Р-рагна! Слышишь? Я простудилась! Ха-ха-ха! Р-рагна, чёрт подери!
– взвизгнула она, ударяя об пол горшок, который только-только начала покрывать затейливым узором.

– Ожоги у меня там, понял? Сигарками меня прижигали, понял? Чтобы я шустрей под ними вертелась, понял? Дерьмо вы все, мужики, понял? И вкус у вас как у дерьма. Ещё вопросы есть?

– Есть. Кто?

– А ты что, сейчас туда пойдешь, что ли? Да куда ты пойдешь, безногий... Лежи уже, убогий. Не нужны мне твои сочувствия, понял? Дурачок. Блаженный. Ты же у нас святой? Мечтатель сопливый...

Она протянула руку за следующим горшочком.

Тинч спустил ноги с постели. Первые несколько шагов дались ему с трудом. Но потом он, собрав силы, доковылял-таки до стены - снять висевшую на гвозде связку веревок.

– На, держи!
– и швырнул верёвки ей под ноги.
– Иди теперь, повесься! Только тазик подставь, чтоб полы не запачкать!

Тайра медленно приподнялась со своего места. Таких глаз, в которых сочетались бы изумление, гнев, страх, жалость и снова изумление, Тинч никогда не видел. Казалось, мгновение - и она, как тигрица, выпустив когти, бросится и разорвёт его на части. Потом в ней как будто что-то сломалось, глаза наполнились слезами. Она, бессильно поникнув, выронив кисть, искусала красивые пухлые губы. Закрыла лицо руками...

– Ты... Ты?.. Сволочь!.. Как ты смеешь... Как ты смеешь...

– Ну, вот что!
– повысил голос Тинч.
– Ты здесь это, значит... вешайся, а я, пожалуй, пойду своей дорогой. Загостился! Где тут были мои сапоги?.. Р-рагна!..

Он сделал два шага и почувствовал, что ноги отказывают ему. В глазах сделалось зелено. В последнее время у него сильно болели кости, особенно ночью, когда приходилось стискивать зубы, чтобы не застонать, переворачиваясь с боку на бок. Поэтому он частенько вставал ночами и, насколько получалось, ходил, наклонялся, приседал до изнеможения - чтобы за усталостью не чувствовать боли...

Тайра вовремя подскочила, подхватила его под плечо.

Уложив Тинча на постель, старательно укрыла больного одеялом, подоткнула со всех сторон, а сама тихонечко, тихо-тихо присела рядом.

– Тинчи, прости меня. Прости. Я, конечно, не должна была доводить тебя до такого. Ты... ночью, конечно, всё слышал?

– Скажи, Тинчи, - продолжала она, схватив его руку и прижимая её к своей мокрой от слёз, бархатистой на ощупь щеке, - ты ведь всё на свете знаешь!.. Есть ли она где-нибудь, любовь? Или её кто-то выдумал, чтобы поиздеваться над нами? Если так, то можно... и ограбить. И убить. И даже поиграть в карты... на близкого тебе человека. И проиграть его в эти карты... Можно ли теперь вообще друг другу верить? И зачем это вообще Бог сотворил человека, если в человеке этом не должна существовать любовь? Если в его душе нет света, а есть непроглядная тьма без конца и без начала? Тогда зачем вообще жить?.. Ладно, ладно, - притворно отмахнулась она.

– Не бойся, не на такую напал. Теперь точно вешаться не побегу, а ведь думала, честно, думала... Дурачок мой блаженный, ведь ты меня спас...

– Врёшь, - отозвался Тинч.
– Ей-богу, врёшь...

– Ну, вру. А что, нельзя? Я ведь плохая, Тинч. Ты что, до сих пор не понял? Я девка. Я оторва. Я шалава... Но теперь я буду жить! Назло им всем буду жить! Они узнают, они поймут, с какой ведьмой связались!

– И опять врёшь. Никакая ты... не ведьма. И не... шалава. Ты просто глупая девчонка, которой захотелось поиграть во взрослые игры. Обожглась и рвёшь сердце себе и людям.

– Погоди, погоди! Как ты сказал?
– встрепенулась Тайра.
– Это ты сказал?

– Ну, я... Иногда... находит что-то, ты же знаешь. Скажи-ка лучше... Тебя можно попросить об одной важной вещи?

– Конечно, проси о чем угодно!

– Ты не подогреешь мне супу? А то страсть как есть хочется.

Странная гримаса появилась на её лице. Углы рта опустились книзу, но...
– и Тинч готов был поклясться в этом, - то была улыбка!

– Что ж. Как любил говорить мой папаша, - молвила она, хохотнув, - "голодный зверь - здоровый зверь"...

– А ты всё-таки сволочь, - прибавила она, едва сдерживаясь, чтобы не расплыться в улыбке до ушей.
– Большая-пребольшая сволочь. Ах, давай я тебя расцелую!..

Тем же вечером Тинчу впервые устроили ванну.

– Расцарапаю тебя всего!
– твердила Тайра, с удовольствием массируя ему спину щипками пальцев и длинными заостренными ногтями.

2

За слюдяными окнами падал снег. В доме с утра было тепло и тихо. Тайра прибиралась по дому и заглянула в комнатку, где всё спал после ночной работы Тинч.

На столе у его постели рядами выстроились свежевыкрашенные фигурки. Здесь были солдатики в чёрных, синих, темно-зелёных мундирах, в панцырях и кольчугах, в киверах, шлемах и фесках, с барабанами и знаменами, пушками и винтовками, со щитами, мечами и копьями, пешие и конные. Их были сотни.

Тинч завершал работу над армией Бэрланда. Лаковые, ярко-красные как кровь мазки ложились на белую глину.

Вечером Тайра, довольная, что может хоть чем-то обрадовать его, вбежала в комнату, неся в протянутой руке треугольный армейский конверт:

– Ну-ка, ну-ка, вставай и пляши! Забежала, как ты просил, на почту, а там - лежит...

Тинч едва не испортил очередную фигурку. Он нехотя отложил кисть и, вместо того, чтобы, как предполагала Тайра, сразу же броситься за письмом, пробурчал:

– Вспомнил-таки... ладно. Давай сюда.

И - пока читал то, что было написано ровным, твердым отцовским почерком на сложенном вдвойне листе бумаги, сохранял каменное молчание. Наконец, небрежно подсунув письмо куда-то под листки с эскизами, проронил сквозь зубы:

– Как всегда. Всё вокруг да около. Я же его совсем не о том просил...

Нашарив кисть, как ни в чём ни бывало, продолжил за работу. Почувствовав недоумевающий взгляд девочки, решил объясниться:

– Я в своём письме спрашивал, когда он, в конце концов, собирается возвращаться домой. Три года - не три дня. И сообщил, что буду ждать вестей о возвращении его полка. И назначил место встречи - в самом центре соборной площади, что в Коугчаре.