Тропа Исполинов

– Откуда вы знаете?

– Так сейчас модно. Далее. Ну-ка...
– он мельком заглянул в рисунок Тинча.

– Носик с горбиночкой, глазки чуть навыкате... Тонкие, слегка изогнутые губки...

– Вот, а теперь смотри!

И с листка на Тинча, грациозно изогнувшись в причудливой формы кресле, посмотрела его Айхо.

– Нагляделся?
– спросил художник. Тинч инстинктивно потянулся рукой за изображением.

– Нет уж, нет уж!
– сказал Моуллс. Неожиданно ловко приподнявшись с места, он поднёс листок бумаги к одному из канделябров. Рисунок вспыхнул и опеплился. Моуллс швырнул то, что от него осталось, в блюдце для окурков.

– Потом, как-нибудь, нарисуешь сам... Сам! И, наверняка - гораздо лучше. Назавтра, помимо исполнения обязанностей, начнёшь посещать занятия. Время для приёма пищи выкроишь по своему усмотрению. Об оплате уроков не беспокойся, старина Моуллс... и это как-нибудь переживёт... Да, ещё! Стамеска - это, друг мой - орудие труда, инструмент, а ни в коем случае не оружие. Согласен? Хотя... и тебя можно понять. Я бы на твоём месте... да... Иной бы просто пырнул наглеца его же стамеской в брюхо. Но за испорченный портрет - вычту. Нашёлся, тоже мне... герой романа.

В обрюзгшем лице его при этих словах что-то изменилось. Теперь он действительно походил на того молодого человека с портрета.

– А... Можно я принесу показать другие рисунки?

– Завтра, друг мой... Завтра... Боже, какое это великое, замечательное слово - "завтра"... Да, и спасибо за хлебушек!

3

Однако с завтрашним днем ничего не получилось. Моуллс, простуженный и усталый в скитаниях и поисках натуры, слёг и велел никого не принимать. Тинч по-прежнему обитал в маленькой комнатке в мансарде, только свободного времени поубавилось. В группе он оказался самым молодым, но память о его похождениях и способностях заставляла учеников держаться с ним с боязливой почтительностью. Среди них ему было не очень ловко. В такой обстановке у человека легко заводятся льстецы и завистники. Впрочем, со временем появились и настоящие друзья.

Учебные предметы давались легко. Он быстро и с радостью понял, что почти неощутимые простым глазом закономерности построения мира, что когда-то открылись ему в камне, на самом деле давным-давно известны и вовсе не являются его фантазиями. Правда, законы перспективы он сначала воспринял в штыки, это сильно расходилось с тем, как наблюдал пространство он. Тем не менее, он с готовностью и даже какой-то жадностью впитывал то, о чем говорили преподавателями. Книги по истории искусств в библиотеке Башни, куда он наконец-то получил доступ, он просто проглатывал и спустя какой-то десяток дней стал не просто изумлять, но и пугать учителей. Ему рекомендовали отдохнуть и не загружать излишне голову! А если у меня в голове полно свободного места?
– спрашивал Тинч.

Линии... простые и сложные. Штриховка верная и неверная, "соломой". Приготовление красок. Мазки: "вороньи глазки", "снопики", "домики", "гвоздики", "мышиные хвостики", "крылышки"...

Его работа кипела. Обретя возможность свободно пользоваться не только карандашом и бумагой, но даже кистями и полотном, он продвинулся настолько, что однажды Хэбруд, преподаватель истории искусств, присмотревшись к одному из рисунков, с одобрением заметил, что Тинчу неплохо бы вновь повидаться с Моуллсом.

И вот, однажды вечером он, бережно сжимая в руках папку с самыми лучшими работами, снова постучал в дверь мастерской главы школы.

В ночь перед этим событием его посетил ужасный сон.

Что-то тёмное, напоминавшее гигантскую птицу, огромное как поле, опустилось за городом. Из глубины чудовищного брюха опустилась лестница и все жители города потянулись к этой лестнице.

Они поднимались и там, внутри, в огромном зале, снимали друг с друга одежду. Далее они стадом брели в обширный водный зал, где, смеясь и брызгаясь, отмывали тела от пота и грязи. Ещё далее - столь же огромный зал с бассейном, наполненным жидким тёплым маслом. Окунувшись в масло, люди, оставляя по полу жирные капли, весело спешили в следующий зал, где вываливались в муке. В последнем зале дышали жаром и шипели раскалённые сковородки...

Странно, но до этого ему никогда не снились кошмары. Или... то был не кошмар? Быть может, он действительно перезанимался?

Надо будет рассказать обо всем Хэбруду.

С ним у Тинча в последние дни сложились особенно добрые отношения. Тинч знал, что старина Хэбруд - невысокого роста, бородатый, внешне не особенно заметный, был человеком далеко не простым. При самой первой их встрече Хэбруд спросил:

– А скажи-ка мне, Хромой, ты был хромым всегда или...

– Или, - отрезал Тинч.

– Тебе известно, что на третьем этаже есть гимнастический зал? А может быть, ты решил всю жизнь оставаться хромым?

Тинч не знал, что ответить, а наверное - и как благодарить. Вскоре он, помимо учёбы и работы, под учительством самого Хэбруда, вовсю бегал, занимался приседаниями и прыжками, даже похаживал "гусиным шажком", преодолевая боли в ногах, спине, во всем теле. Лазать по канату Хэбруд заставлял его обязательно с использованием ног - приглядевшись, на что способны крепкие руки молодого Даурадеса.

– Ты не хитри, не хитри! Знаю, твоими ручонками можно орехи давить. Ты давай ногами, ногами!

– Хорошо! А теперь - на перекладину...

Меж щиколоток Тинча, в то время, как он болтался на турнике, вставляли листок бумаги, который надлежало не только не выронить, но главное - не помять.

Однажды Хэбруд, заметив, что начинающий подавать надежды ученик ведет себя как-то скованно, подозвал его к себе:

– Что с тобой сегодня?

Тогда Тинч рассказал ему...

Очень реально, как наяву, он видел туманную горную тропу - хотя сам в настоящих горах не бывал никогда. Тем не менее, он понял, что это именно она, почти заросшая колючим кустарником, узкая, с выпирающими тупыми камнями. По тропе гуськом пробирались нагруженные вещами люди, и среди них была Айхо. Она шла последней и очень боялась - в двух шагах, под обрывом не было ничего, кроме пустоты, в которой клубился туман и глуховато шумела, где-то в самой глубине, невидимая в облаках водной пыли река... И тут внезапно кто-то, шедший впереди, неловко отпустил ветку. Гибкая колючая плеть ударила Олеону по глазам. Тинч с ужасом увидел, что теперь у нее нет глаз... Он видел, как она, стискивая зубы, чтобы не закричать, закрыв лицо ладонями, пытается нащупать дорогу и всё ближе, шаг за шагом, подходит к краю пропасти...

Он проснулся. И весь день прошёл как бы в том самом тумане. Он почему-то знал, что всё оно так и будет.

Некрасивое, в оспинах, сочувственное лицо Хэбруда предстало перед ним.

– А знаешь, Тинч, ведь это может быть вещий сон...

Мог бы не объяснять.

– И что теперь делать?
– хмуро спросил он.

– Попробуй... Погоди. Давай-ка, присядь.

Холодные как лёд пальцы касаются его висков.

– Чувствуешь?

Тинч не понял, что именно надо чувствовать, но послушно кивнул головой.