Узлы

– Приятное?
– с иронией спросил он.
– Уж не думаешь ли ты, что мне преподнесут золотые часы с дарственной надписью?

Он схватил с гвоздя пиджак.

– Подожди меня. Я быстро вернусь.

– Нет, Васиф. Я пойду вместе с тобой. Не хмурься, пожалуйста, не возражай. Пошли. Нет, стой. Где твой галстук?

В приемной военкомата не было ни души. Васиф только подошел к кабинету военкома, как оттуда стремительно вышел невысокий щуплый мужчина в кителе без погон. Тонкий нос его едва удерживал массивные очки в роговой оправе.

– Простите, вы вызывали меня?

Не взглянув в сторону Васифа, очкастый небрежно буркнул:

– Через час. На перерыве все.

Васиф поморщился.

– Вот не везет. Может, вы хоть объясните... По какому вопросу?

Костистый палец вернул сползшие очки на переносицу.

– Наверное, по вашему заявлению.

Васиф беспокойно дернулся ему навстречу.

– Я... Заявление? Никакого заявления я не подавал.

– Не знаю, не знаю. После перерыва.

Пакиза тихонько оттянула его в угол, под старые, еще военного образца плакаты.

– Возьми себя в руки. Какое-то недоразумение. Давай выйдем. Я не отпущу тебя одного никуда.

– Не отпускай. Думаешь, я без тебя могу?
– Он прижал ее руку локтем и, как ему казалось, украдкой посмотрел на часы.

Пакиза принялась рассказывать что-то смешное о чудачествах своего профессора, Васиф рассеянно кивал, потихоньку поглядывал на циферблат часов.

– Пора.

Он ушел, она устало опустилась на скамью. Десять. Двадцать. Сорок минут. Васифа все не было.

Еще двадцать.

Как взволновал его этот вызов. Зачем он им понадобился? Вдруг действительно что-нибудь неприятное? Еще вспылит, наговорит лишнего. Правда, он быстро отходит, совсем не злопамятный. С ним трудно только людям неискренним. Прям до резкости. "Самостоятельный человек, - как говорит мама.
– Не из тех, кто любит приволокнуться за каждой смазливой женщиной. И себя уважает. Хорошим мужем будет".

Мама как-то сердечно к нему относится. Даже Перване и та перестала насмешничать. Помогает маме готовить приданое для Пакизы, носится по магазинам в поисках шелковых покрывал. А Сейяра... Только недавно узнала Пакиза, что Васиф и Сейяра были помолвлены по старинному обычаю, чуть не с пеленок. Но ведь она, Пакиза, не отняла у сестры возлюбленного. Сейяра не ждала все эти годы Васифа. Полюбила другого, вышла замуж... Нет, Пакиза не опустит глаза перед сестрой.

Совесть ее чиста. Мама уже стегает одеяло, что-то перебирает в сундуках. К свадьбе готовится.

Пакиза смущенно огляделась, будто кто-то мог подслушать ее мысли.

Где же Васиф? Может быть, ее часы спешат? Сняла, повертела, приложила к уху свои золотые часики. И вдруг увидела Васифа. Он стоял у входа взъерошенный, со сбитым набок галстуком. Стоял и улыбался ей хмельной, сумасшедшей улыбкой.

Птицей взлетела по ступенькам Пакиза.

– Ордена... Мои ордена. Возвращают.

– Но ты говоришь, не писал...

– Это сделал Мустафа. Парторг наш. Втайне от меня. В Москву написал. Точно указал, в каких частях я служил, на каких фронтах воевал. А я - то, я - то...
– Васиф хлопнул себя по лбу.
– Если бы ты знала, какая дрянь лезла мне в голову, когда Мустафа донимал меня вопросами. Что только не передумал! Ходить к нему перестал. Нет, ты только подумай! Ни словом не обмолвился. Ничего не обещал. Взял и сделал такое трудное дело.

– Когда же...
– начала было Пакиза.

Васиф достал из кармана коробочку.

– Вот. Один уже вручили. И две медали.

На светлом атласе алела Красная Звезда. Васиф долго держал ее на ладони.

– Какой день сегодня, Пакиза!
– вдруг воскликнул Васиф.
– Сначала ты приехала. Потом этот вызов. И снова ты рядом в самые тревожные минуты. Знаешь что? Сейчас же пойдем к Мустафе. Сейчас же! Удивительный человек. Я ведь про ордена только с Балаханом говорил. Такая минута была искренняя. А он вместо... Он достал мне свои ордена. "На что тебе эти железки?" И смахнул, помню, в ящик стола. А Мустафа... Идем.

– Нет, Васиф. Лучше без меня сходи. Неудобно вдвоем.

– Неудобно?

Он схватил ее лицо в ладони и поцеловал в глаза, не обращая внимания на прохожих, поцеловал прямо под солнцем, словно призывая весь мир в свидетели своего счастья.

– Тебе все еще неудобно, любимая? Ты же обещала, никуда меня не отпускать одного. Мы ненадолго.

– Ну что за спешка, почему тебе не терпится навестить Мустафу?

– Серьезное дело, понимаешь. Надо повидаться с Гюндузом.

– С кем?

– С Гюндузом. Сыном Мустафы. Был у меня однажды серьезный разговор с мальчишкой. Упрекнул меня парень - как же так, говорит, воевать воевали, фашистов били, а орденов у вас нет. У папы есть, а у вас нет. Что я мог тогда объяснить ему? А сегодня представлюсь. Смотри, скажу, не хуже других воевал. Пожалуйста, пойдем. А оттуда найдем машину - и в город, к Наджибе-хала. Мне всегда хочется именно ей принести самое хорошее. Как будто я должен ей... Что-то очень радостное должен.

– За что?

– Если скажу - за тебя, это будет не совсем верно. Ты думаешь, я забыл, как она одна ко мне на свидания приходила? Наверно, это началось с детства. Мне трудно тебе объяснить. Я был очень стеснительным мальчиком. А рядом с ней мне спокойно всегда было. Я даже не боялся опрокинуть стакан, задеть стул... Одно ее присутствие, глаза говорили мне - ты сильный, ты умелый, все у тебя хорошо получается...

"Странно, - подумала Пакиза, - он говорит какие-то простые слова, и они, слова эти, открывают мне маму по-новому, такое, о чем ни я, ни сестры никогда не задумывались. А мы... много мы ей принесли хорошего? Неделю назад она попросила меня поискать ей оправу для очков, Я обещала и забыла. А она ни разу не напомнила. Почему это чувствует Васиф и так глухи мы, ее дочери?"

– Хорошо, - сказала задумчиво.
– Хорошо. К Мустафе, потом к маме. А потом на "Семь красавиц", в оперу. Только пристегни орден и обе медали.

Васиф смущенно потер затылок.

– Неловко как-то. Скажут, вырядился, как на парад или большой праздник...

– Конечно, праздник!

– Не подумают ли...

– Что за привычка думать и за себя и за других... Радость ведь какая! Есть люди, которым настолько привычны награды, что они годами держат их где-нибудь дома в шкатулках. А ты... Не смей стыдиться своей радости.