Узлы

– Может, лучше все-таки купить колодку для одной ленточки?

– А Гюндуз? Ты забыл? Как же ему ты представишься? Пусть увидит, что награды твои там, где им положено быть. Подойди поближе!

Васиф огляделся.

– Прямо здесь?

– Да, здесь. И сейчас же!

Она старательно, чуть дрожащими пальцами привинтила к пиджаку орден Красной Звезды, приколола медали.

– Пакиза, - пробормотал ей в пробор Васиф.
– Пакиза, это первая награда в моей жизни. Умные люди придумывали пословицы... Помнишь? "Когда в доме у нас не пахло жареным, соседи не спешили с угощением".

– Красиво как, Васиф! Будто иначе и не может быть... И веселый ты, улыбаешься. Совсем новым человеком сделал тебя этот орден. Знаешь, сколько людей встречала с орденами, всегда равнодушно проходила мимо. А сейчас так волнуюсь, так волнуюсь.

– Она потянула его за рукав: - Идем скорей! Я хочу, чтоб ты увидел себя в зеркале. Здесь есть магазин промтоварный... Мы это сделаем незаметно.

Уже в магазине Пакиза попросила у продавщицы мужское кашне и, почти силой подтолкнув Васифа к зеркалу, приложила к его плечу.

– Ну как?

– Как в кино, - также шепотом отозвался Васиф. И добавил, приосанясь: Мне хотелось бы поярче кашне.
– Он подмигнул ей в зеркало, но, заметив отражение любопытного лица продавщицы, смутился.

Взявшись за руки, они пошли по улице. Пакиза подергала Васифа за палец:

– Васиф, давай и Симу возьмем с собой.

Он даже остановился.

– Не удивляйся. Мне очень хочется, чтоб она была с нами в этот день. Хорошо?

Что он мог ответить ей... И сам часто с сожалением думал о том, как одинока Сима, как нелегко ей, молодой, красивой, коротать вечера взаперти. Теперь-то уж Васиф знал, что под грубоватыми ее повадками прячется добрейшее, чуткое сердце. А вечная готовность огрызнуться, дать отпор неуклюжим заигрываниям ухажеров... Среди мужчин работает, тут не до тонкостей обхождения. Сколько раз ему самому хотелось подойти к ее комнатке, стукнуть в окно. Боялся. Боялся ее укоризненных глаз. Боялся вызвать к жизни дремлющую тоску по нежности. С ней не просто, с Симой. Умница Пакиза. Только человек с очень чистой совестью может так открыто идти навстречу своим сомнениям... А ведь Пакиза сомневалась, ревновала. Правда, он не давал ей повода. Но... Как уж они там объяснились в больнице, он не знает. Милая, милая Пакиза. Чем отдарить твою ласковость и твое мужество? Пусть не обманешься ты ни в чем, пусть никогда не предаст тебя твоя доброта. Видно, в награду за все тебя послала мне не очень добрая судьба. Ты не ошиблась в Симе, родная, будь спокойна.

Так думала и сама Пакиза. После встречи в больнице они провели вместе весь вечер. Пакизу тогда поразило признание Симы.

– Я рада, что вы оказались такой... Красивая, ученая. А я - брошенная жена, простая замерщица. Васиф очень похож на моего старшего брата. Он погиб на фронте. Но не хочу лгать, что только это сходство тянуло меня к Васифу... Хотела, чтобы меня заметил. А он... Даже грубить ему стала. Думала, пусть отругает, пусть обидит побольней... А однажды нечаянно увидела, как он провожал вас до остановки. И все поняла. Прошло. Будьте спокойны. А на брата он правда очень похож...

Но даже и тогда не очень-то была спокойна Пакиза. Брат... Сегодня похож на брата, завтра она поцелует его как брата. Кто знает, что у нее на душе. Но чем чаще встречалась Пакиза с Симой, тем больше верила, тем теплее им становилось вдвоем. Никому Сима не показывала своего малыша, упрямо отмахивалась от навязчивых забот соседей. Только Пакизу пустила в свой маленький неустроенный мир. И как-то само собой получилось - их все чаще видели втроем. Васиф с удивлением наблюдал, как оттаивает Сима рядом с Пакизой.

– Как по-твоему, - спросила однажды Пакиза Васифа, - может человек любить сразу двоих?

– Ну и придумщица ты.

– Почему придумщица? Люблю же я двоих - тебя и Симу.

– Это совсем другое.

– А ты? Ты кого-нибудь кроме меня...

– Ты же знаешь, Пакиза... Что тебе в голову пришло?

– А Симу? Разве не дорога тебе эта женщина?

– Сима прекрасный человек, согласен. Но...

– Ох, уж это мне "но"... Почему ты так осторожно обходишь слово "любовь"? Разве в отношениях мужчины и женщины не может быть иной любви, кроме, ну...

– Ну, договаривай. Ты хочешь найти название моему чувству к Симе? Я был бы счастлив иметь такую сестренку. Не хочу думать, что ты можешь ревновать меня к Симе. Хотя, честно тебе признаться, не очень-то я верю в "только дружбу" между мужчиной и женщиной, если они оба молоды, здоровы... Где-то в сердце одного из таких друзей всегда есть глубокий, недоступный чужому глазу тайник, где трудно лукавить с самим собой.

– И у тебя?

– И у меня.

– И совсем-совсем нельзя заглянуть туда? Кто там у тебя...

– Ты, Пакиза. Ты так переполнила все мои тайники, что мне иногда кажется - задохнусь.

– Не сердись, я пошутила.

Пакиза успокаивалась, виновато вздыхала и все-таки неизменно у самого окошечка билетной кассы напоминала Васифу:

– Ты не забыл? Три билета.

20

Случилось такое, что Балахан, обычно не обращавший внимания на злые упреки жены, надолго потерял покой. С выпученными, налитыми кровью глазами, трясущимся подбородком он двинулся на Назилю, одержимый желанием ударить, уничтожить это холеное, обтянутое шелком тело.

А все началось с ерунды, с ремонта. Когда мастера стали перестилать паркет, возникла необходимость передвинуть массивный книжный шкаф. Но как ни старались, не удалось сдвинуть с места полированную глыбу, туго заставленную академическими изданиями классиков. Пришлось стаскивать книги с полок. И вдруг к ногам Назили скользнула тонкая серенькая папка, аккуратно перевязанная шпагатом.

Назиля стряхнула пыль, повертела в руках папку и, удалившись в спальню, нетерпеливо рванула тесемки.

Любовные письма, не иначе...

Но вот одна страница, другая, третья...

Объятая ужасом, отвращением, гадливостью, она не в силах была оторваться от листков, исписанных таким знакомым почерком. Жгут руки, пахнут горем и смертью эти копии клеветнических писем, старательно припрятанные Балаханом.

"... довожу до Вашего сведения, что Мирзоев в присутствии свидетелей критиковал..."

Где он, этот молодой аспирант с копной жестких курчавых волос? До сих пор не снимает мать черного и в дни религиозного траура бродит средь чужих могил, как гонимая ветром, сухая, обугленная ветка.

"...анекдот, рассказанный старшим преподавателем кафедры, содержал насмешливую критику..."

О ком это? Нет, она не знает в лицо этого К. Ализаде. Но, судя по фамилии, это сослуживцы и товарищи. Он потом вспоминал их исчезновение с легким вздохом, разводя руками, закатывая глаза.

Каждая бумажка как приговор.

Кто лучше Назили знает Балахана, знает насквозь недюжинную изворотливость, талантливое умение сыграть на слабости начальника, войти в доверие любой ценой, даже ценой подлости. "Твое счастье, что многие верят тебе, не зная, что даже дыхание твое лживо..." - часто говорила Назиля.