Узлы
Шрифт:
Но такое!.. Господи, если бы она знала это тогда...
Лежа поперек вплотную сдвинутых кроватей, Назиля плакала, раздавленная страшным открытием. Плакала от стыда и отвращения.
Если бы она знала это тогда...
Разве он любил ее когда-нибудь, разве он пошевелил пальцем, чтоб завоевать красавицу Назилю, по которой сохли робкие сверстники. Это она была влюблена как кошка. Это она с мольбой заглядывала ему в глаза при встрече. А он вспомнил о ней только тогда, когда была объявлена мобилизация. Да, да, в день объявления войны. Он пришел в их дом с каким-то
Невеселая это была свадьба. Пышная, богатая, но невеселая. Многие подруги не приняли приглашения. А она все равно была счастлива. Как она была счастлива! Однажды он порезал руку стеклом - она, как маленькому, целовала чуть заметную царапинку: "Пусть боль твоя станет моей".
Уже через два месяца после свадьбы, обезумев от ревности, она выследила его с певичкой из филармонии. Дома собрала его чемодан, выставила за дверь. Собрались все родственники. Мать чуть ли не на коленях просила не позорить семью. Каким он тогда был виноватым. В ночь примирения все носил ее на руках...
А потом была практикантка из Куйбышева, розовощекая блондинка. Он возил ее на Гек-Гель, уверяя Назилю, что едет в командировку. Однажды ему плюнул в лицо брат испуганной, как мышь, девочки-официантки.
Уже тогда она поняла, что они никогда не будут счастливы.
Назиля спрятала в подушку заплаканное лицо.
– Ханум! Ай, хозяйка! Книги складывать на место?
– позвали из кабинета паркетчики.
– Не надо. Идите отдыхайте.
Когда хлопнула дверь, она, как пьяная, побрела по комнатам. "Довожу до Вашего сведения...", "Считаю нужным сообщить..."
Назиля застонала, встретившись с подретушированными глазами на портрете - высокий лоб, умные, улыбчивые глаза, они никогда не бегают, не прячутся, даже когда лгут.
Она перебирала страницы. Вот он, донос на Васифа...
Она засунула папку в стенной шкаф, где хранились старые, вышедшие из употребления вещи. Сюда он не заглянет. А ей, Назиле, это пригодится.
Она умылась, сложила книги в том же порядке. И, как всегда, встретив мужа вечером, спокойно подставила ему нарумяненную щеку.
Но что бы ни делала Назиля - возилась на кухне, сидела ли рядом с мужем в кино, болтала с соседками, - серая папка не выходила из головы.
"Довожу до Вашего сведения..."
Зачем он оставил эти копии? В надежде на то, что они при случае помогут ему выторговать себе местечко потеплее? На то, что оценят, вознаградят? Если бы он знал, как все обернется...
Несколько раз она кидалась к серой папке, будто звали, просили о помощи те, по жизни которых прошлось бойкое перо Балахана.
Куда идти, кому сказать? В райком партии?
Однажды она добежала с папкой почти до остановки и вернулась. Не хватило мужества.
Долго молчала Назиля.
Но сегодня чаша терпения переполнилась. Вот уже четвертый день
Балахан не является домой. Назиля позвонила ему на работу.– Если ты и сегодня не явишься...
Он не заметил в голосе ее угрожающих ноток.
– Перестань. Надоело, - фыркнул он в трубку.
– Нет, уж... это будет совсем другая игра, дорогой.
– Если бы я знал, что ты такая истеричка, никакая сила не затащила бы меня в твой дом. Дуреха косоглазая.
Назиля вспыхнула. Она действительно слегка косила, но это обычно нравилось мужчинам. Когда-то Балахан говорил, что это придает ей особую прелесть. А сейчас....
– Ну что ж, Балахан. Ты увидишь, как остро видят косые глаза.
– Грозишь? Еще не родился человек, перед которым бы я струсил. И не смей звонить по служебному телефону.
Если бы он мог видеть зловещую улыбку Назили.
На следующий день, утром, он явился как ни в чем не бывало, потрепал жену по щеке и, насвистывая модное танго, прошел в столовую.
Назиля следила за ним, подбоченившись.
– Ну! Посмотри на человека, которого тебе стоит бояться.
– Ха! Не ты ли это?
Балахан аккуратно, стараясь не капнуть на откидную дверцу бара, наливал себе коньяк.
– Я, Балахан.
– Ну, попугай-ка меня, козочка, ну...
– Мне для этого немного надо. Достаточно напомнить тебе о папке.
– Какой папке? Что за чушь ты несешь?
– Простая серая папка... Где ты хранишь копии своих анонимок.
Жалобно звякнули осколки хрустальной рюмки. Балахан замер, краска отхлынула от лица.
– Что? Что ты с-с-сказала?
Он метнулся как ужаленный к ящикам письменного стола. На пол полетели блокноты, связки писем, стопка чистой бумаги, журналы.
– Где? Как ты смела? Шпионила? Рылась?
Он рванул на побагровевшей шее тугой, накрахмаленный воротничок.
– Отдай! Сейчас же отдай! Это тебя не касается, слышишь!
Назиля беззвучно рассмеялась.
– Я понимаю тебя, Балахан. Ты хитрый, осторожный. Думал, вернется время, когда можно будет снова одним взмахом пера убрать с дороги мешающего тебе человека. Надеялся! Ждал!
– Замолчи! Ради аллаха, молчи! Отдай папку,
– А она уже сдана в более надежное место.
Назиля прошлась вокруг стола.
– Неправда! Врешь, врешь ты все! Ты никогда не сделаешь этого. Пусть я буду последний подлец, ты не станешь разрушать свой дом.
– Где у меня дом? Не ты ли разрушил его в первые же месяцы?.. Где дом? Где?
Она хрипло выругалась, грязно, длинно, как ругаются, подвыпив, в портовых забегаловках. Балахан на полную мощность включил приемник.
– Неблагодарная дура! Кто из твоих подруг ходит по таким коврам, жрет с таких сервизов, носит такие меха? Кто?
Из распахнутого шифоньера полетели чернобурки, серебристая шапка из песца, платья.
– Врагу не пожелаю я всего этого барахла, добытого ценой...
– Замолчи! Я... Я убью тебя!
Он двинулся на нее с поднятыми кулаками. Назиля горько усмехнулась ему в лицо.