В доме Шиллинга
Шрифт:
Сверху изъ-подъ крышки двухъэтажнаго бокового строенія, примыкавшаго къ самому дому, изъ полуотворенной двери выскочила вдругъ красивая пестрая кошка, которая, казалось, хотла напасть на мальчиковъ, но при вид поднятаго Витомъ кнута обратилась въ бгство и въ страх вскарабкалась на стропила.
– Э! да у нея должно быть котята, – вскричалъ Витъ и бросился къ двери. На дн стараго полуразвалившагося лукошка въ самомъ дл лежали три еще совсмъ маленькихъ котенка.
– Сейчасъ скажу пап; пусть Фрицъ сегодня же утопитъ ихъ, – вотъ будетъ отличная штука! – радовался онъ.
Іозе прислъ на корточки и заглядывалъ блестящими глазами въ лукошко, – онъ даже не слыхалъ, что говорилъ Витъ. Три такихъ милыхъ хорошенькихъ животныхъ, лежавшихъ вмст въ лукошк на какихъ-то пестрыхъ тряпкахъ, казались ему красиве птенцовъ въ гнзд, которое недавно ему показывалъ
Эта женственная кротость раздражала и сердила Вита.
– Ты еще ужасно глупъ! – сказалъ онъ, – возишься съ этими тварями, какъ тетка Тереза съ индюшатами!
Онъ взялъ изъ корзинки и поставилъ на ноги одного изъ котятъ, который еле держался на своихъ еще слабыхъ лапкахъ и жалобно мяукалъ.
Услыхавъ мяуканье, кошка подбжала, было, къ нимъ, но, такъ какъ ей, очевидно, былъ хорошо знакомъ кнутъ Вита, страхъ преодоллъ материнскую любовь, и она при вид поднятаго кнута бросилась на стну и вскарабкалась на полку, a Витъ вскочилъ на близъ стоявшій стулъ и хлопалъ по ней бичемъ. Bсe, что стояло на полк – старыя картонки, полуразбитый фарфоръ и тому подобныя вещи, все полетло на полъ изъ-подъ спасающейся бгствомъ кошки. Раздался звонъ и трескъ, поднялись тучи пыли, и при крикахъ Вита: „эй! эй!“ бдное животное соскочило съ полки и скрылось за дверью.
Между тмъ Іозе положилъ маленькаго котенка на мсто. Нжно воспитанному ребенку были непріятны дикій шумъ и травля; онъ робко смотрлъ на фарфоровые черепки и вздохнулъ свободно только тогда, когда кошка убжала за дверь, онъ слышалъ еще, какъ Витъ, громко топая, бжалъ по длинному коридору, потомъ все стало тихо и ему можно было безъ помхи играть съ котятами.
Онъ расправилъ тряпки въ лукошк, какъ это длала Дебора съ его постелькой, когда онъ ложился спать.
А солнце, проходя черезъ тусклыя стекла слухового окна, бросало разноцвтные лучи на его маленькія работавшія ручки, что очень радовало его, и онъ старался подставлять ихъ подъ эти лучи… Потомъ на подоконникъ сла маленькая птичка, чтобы поужинать барахтавшимся комаромъ, котораго она принесла въ клюв и робко заглядывала на чердакъ своими черными глазками. Ея щебетанье раздавалось громко и звучно, мяуканье котятъ также усилилось, а при каждомъ движеніи мальчика скриплъ подъ нимъ полъ – и при этомъ было очень, очень тихо, – большой мальчикъ, который не могъ спокойно простоять ни одной секунды, больше не шевелился и не двигался, между тмъ какъ онъ давно ужъ долженъ былъ вернуться, – вдь ужъ много времени прошло съ тхъ поръ, какъ онъ прогналъ кошку.
Ребенокъ обернулся, ничего не подозрвая – большого мальчика не было, а въ двери, въ которую исчезла кошка съ ея преслдователемъ виднлись какія-то странныя срыя украшенія – она была заперта. Невинный ребенокъ сначала не понялъ своего положенія, – большая раскрашенная дверь конечно отворяется, а за ней въ коридор должно быть спрятался большой мальчикъ. Іозе всталъ и побжалъ къ двери, но она не подавалась и не было ни ручки, ни ключа: только въ томъ мст, гд былъ прежде замокъ, осталось небольшое отверстіе, черезъ которое можно было посмотрть въ темный коридоръ. По ту сторону была мертвая тишина, а черезъ плотно затворенную дверь не могла пробраться даже мышь…
Ребенокъ вдругъ отчаянно закричалъ отъ страха, но тотчасъ же замолчалъ и, затаивъ дыханіе, приложилъ ухо къ двери, прислушиваясь: послышался какой-то шорохъ по полу.
– Ахъ, милый мальчикъ, отопри мн, – просилъ малютка умоляющимъ голосомъ.
Никакого отвта, никакого движенія за дверью, и онъ по прежнему оставался взаперти между этими четырьмя стнами.
Заливаясь слезами, онъ изъ всхъ силъ стучалъ маленькіми кулаченками по грязнымъ доскамъ, призывая своимъ нжнымъ дтскимъ голоскомъ тетю Мерседесъ, Яка и Дебору, всхъ, кто обыкновенно дома приходилъ къ нему на помощь, и, наконецъ, охрипши и утомившись, слъ у порога. Онъ сидлъ тутъ въ высокомъ старомъ соколиномъ гнзд, прекрасная заблудившаяся птичка, волнуемая невыразимымъ страхомъ, какъ нкогда бдный „колибри“. Еслибъ это зналъ отверженный, который покоился теперь вчнымъ сномъ тамъ за океаномъ въ тни магнолій и лавровъ на берегу Флориды!… Онъ также зналъ этотъ чердакъ, куда сваливалось все негодное къ употребленію, стны котораго были увшаны рамами или съ кусками зеркальныхъ стеколъ или съ остатками масляныхъ картинъ, и эти старомодные лари съ разнымъ хламомъ и календарями, изъ которыхъ тучами поднималась моль, поломанныя мотальницы и прялки, одвавшія домашнихъ
полотномъ цлыя поколнія Вольфрамовъ отъ колыбели до могилы… Тутъ же валялись въ куч изъденныя червями сиднья стульевъ, на которыхъ еще, можетъ быть, сидла семья суконщика, переселившаяся три столтія тому назадъ въ монастырское помстье изъ узкаго городскаго переулочка. Въ одномъ углу были свалены обломки грубыхъ дтскихъ игрушекъ, полуодтыя безголовыя куклы, которыми забавлялись блокурыя дочки бдной совтницы.Солнце постепенно уходило отъ маленькаго слухового окна, а птичка, сидвшая на подоконник еще при первомъ громкомъ крик ребенка улетла испуганная. Котята также замолкли: они лежали, прижавшись другъ къ дружк, какъ какой-нибудь срый клубокъ, и поднимали сонныя головки только тогда, когда несчастный мальчикъ, сидвшій у порога, начиналъ вдругъ громко всхлипывать.
Всякій разъ какъ мальчикъ поднималъ опухшія вки, онъ видлъ вокругъ себя разрушенные временемъ и долгимъ употребленіемъ предметы. Вс исторіи о привидніяхъ, которыя такъ усердно разсказывала ему Дебора, вдругъ ожили и выглядывали изъ обломаннаго циферблата деревянныхъ часовъ, висвшихъ у окна, изъ человческаго глаза, оставшагося на одной изъ разорванныхъ картинъ, изъ ларей, изъ кучи отломанныхъ отъ стульевъ ножекъ, кивали и махали блдными обтянутыми лайкой руками куколъ. Приходили на память и исторіи объ убжавшихъ и заблудившихся дтяхъ.
– Я никогда боле этого не сдлаю, тетя! Я никогда боле не убгу, – бормоталъ онъ всхлипывая, точно ужъ обнималъ ее за шею и, прижавшись головкой къ ея груди, шепталъ ей свои извиненія, какъ длалъ это всегда.
За дверью была та же глубокая безнадежная тишина, и только изрдка глухо доносилось со двора пніе птуховъ. На чердак стало замчаться движеніе: шорохъ легкихъ шаговъ, шуршаніе бумаги, звонъ лежавшихъ на полу фарфоровыхъ черепковъ – смлая молодая крыса, которая, несмотря на близость кошки продолжала ютиться на чердак, пронюхала, должно быть, остатки кушанья на фарфор и рылась въ черепкахъ; ея появленіе было еще ужасне мнимыхъ привидній. Мальчикъ питалъ отвращеніе къ мышамъ, и вдругъ передъ нимъ пробжала „такая огромная“, каждую минуту она могла прыгнуть на него. Съ страшнымъ крикомъ вскочилъ онъ на ноги. Крыса исчезла подъ полкой, но перепуганный ребенокъ бросался, какъ безумный, отъ одной стны къ другой, не переставая отчаяннымъ крикомъ призывать на помощь; онъ не смлъ умолкнуть ни на минуту изъ опасенія, что животное снова появится и прыгнетъ на него… Онъ все бгалъ, почти задыхаясь, покрытый потомъ, крича и рыдая, какъ вдругъ отодвинулся засовъ, и дверь отворилась.
На порог появилась высокая женщина. Ребенокъ бросился къ ней съ распростертыми рученками и пролепеталъ: „ахъ, не запирай, пожалуйста, опять дверь!… Я буду хорошимъ мальчикомъ! Я никогда больше не убгу!“
Смертельно блдное лицо склонилось надъ нимъ, и по всему лицу женщины пробжала дрожь, когда дтская рученка уцпилась за нее, но она взяла его за руку и вывела въ коридоръ.
Въ то же время тамъ появился Витъ. Онъ вышелъ изъ-за трубы и отъ удовольствія топалъ своими подковами, какъ жеребенокъ.
– Ну что, хорошо въ кладовой? Вдоволь наигрался съ котятами, – кричалъ онъ, крича во все горло.
– Это ты его заманилъ сюда и заперъ? – коротко спросила женщина какимъ-то беззвучнымъ голосомъ.
– Конечно, a то кто же? – Онъ взмахнулъ кнутомъ въ воздух и дерзко смотрлъ на женщину своими косыми хитрыми глазами.
– А ты къ чему объ этомъ спрашиваешь? Это тебя вовсе не касается… Я не выношу франтовъ, а онъ къ тому же ужасно глупъ и бжитъ за каждымъ, точно собаченка. У него кружевной воротникъ, у этой обезьяны, а его башмаки…
Онъ не могъ продолжать. Маіорша быстро крпко схватила его и больно отхлопала своими сильными руками, потомъ поставила на ноги и толнула его къ открытой двери, ведшей изъ коридора въ монастырскій домъ.
Сначала, онмвъ отъ неожиданности, онъ молчалъ. Во всю свою жизнь онъ никогда еще не былъ битъ. И кто бы ршился себ позволить это съ обожаемымъ сынкомъ совтника?… Онъ зналъ только, что другіе кричали подъ ударами его кнута, а теперь онъ и самъ закричалъ, но только съ той минуты, когда безпощадная рука поставила его на ноги… Тогда онъ какъ безумный побжалъ по коридору и съ лстницы, желзныя подковы стучали по ступенямъ, онъ ревлъ, какъ зврь, и чмъ ниже спускался, тмъ сильне. Ревъ этотъ пронзительно раздавался на лстниц и въ огромныхъ сняхъ монастырскаго двора. Вся прислуга сбжалась, и самъ совтникъ въ ужас выскочилъ изъ присутственной комнаты и принялъ въ объятія своего обезумвшаго наслдника.