Vestnik

– Нет, спасибо. Я пока посижу здесь.

– Тогда я попрошу для вас что-нибудь. Хотите?

– Нет, доктор, не беспокойтесь. Если я начну думать о еде, то окажусь в реанимации.

Он хрюкнул, понимающе кивнул и отправился восвояси. Джулия обхватила себя руками и тихонько заскулила.

Через полчаса из палаты Алекса выглянула знакомая медсестра.

– Доктор просил позвать вас – мистер Райн просыпается. Надеюсь, в вашем присутствии он... быстрее сориентируется. Он всё еще под действием лекарств, поэтому держитесь спокойно, даже если он поведет себя необычно. – Девушка посторонилась, пропуская ее внутрь. – Я уже вызвала ординатора, всё будет хорошо.

«Я больше удивлюсь, если Алекс поведет себя обычно», – испуганно подумала Джулия.

Они вошли, и она на миг остановилась. Медсестра, догадавшись, в чём дело, тактично отошла в дальний угол и занялась журналом и бинтами, сложенными на низком столике вперемешку с пустыми ампулами. Джулия благодарно кивнула ее спине. Подойдя к кровати Алекса, тихо присела рядом. Ее взгляд жадно обшарил его исхудалое лицо, всё еще полусонное и пепельное. Она не могла поверить, что всего несколько недель назад они были совершенно свободны. И вот сегодня она сидит в этой комнатке, в провинциальной английской больнице, снаружи зима, а вокруг разворачивается сказка: с разбойниками, замками и бесконечной бессонницей. Интересно, помнит ли он ее имя?

Алекс пошевелился. Медленно повернул голову. Белые пряди осыпались на глаза, вызывая смутное беспокойство. Транквилизаторы по-прежнему держали тело, превращая мысли в неживое месиво. Острая боль трепыхнулась в легких, но вильнув золотым хвостом, уплыла в темноту. Он вздохнул от одиночества.

– Алекс? – Голос Джулии. Звуки ранили слух, и он замер, всё еще смутно надеясь, что его оставят в покое. – Это я.

Внезапно он вспомнил, кто она, и неясная улыбка появилась на его лице; подержалась секунду и потухла.

Ей показалось, что он что-то шепчет. Она склонилась – так низко, что почти коснулась губами его виска. Он действительно говорил, не открывая глаз и не глядя на нее.

– Джулия... нилось...

– Я здесь, всё хорошо.

– Скажи. Ко мне... при... приходили? – Он замолчал ненадолго. – Это было... на самом деле?

Она не поняла, от чего на нее накатило такое отчаянье.

* * *

Астоун

07:58

Среди вороха разбросанных конвертов змеились светлые пряди. Они вспыхивали при высоких свечах, вычерчивая на полу сложный узор. В открытое окно впивался утренний холод; снаружи было сумрачно, почти темно. Ветер ненароком дышал на опрокинутое на ковер обнаженное тело. Старые часы отбили восемь, и с последним ударом ожила женская фигура.

Женщина подняла голову, ее губы лихорадочно алели. Глаза были закрыты, веки дрожали, словно от боли.

– Отче наш, сущий на небесах... – Она беззвучно зашептала молитву, потом внезапно запнулась на полуслове. Ухмылка перекосила рот, она зажала его рукой: то ли плач, то ли смех – будто льдинки зацокали по стеклу.

Ее била крупная дрожь, в унисон раздался стук в дверь. Она молчала. В ответ робко звякнула оконная рама. Длинная штора взвилась клубом темно-красного шелка, рванулась, полоснув по свечам. Женщина открыла глаза, в них плясала горячка.

– Госпожа, лорд Ричард просил передать, что повез вашу сестру к доктору. Они обещали вернуться до обеда.

Ни звука в ответ. Она могла бы растерзать его.

Отчаяние рвалось наружу – вот-вот покажется. Лишь Виктория знала, как угомонить ее, и она ушла – она всегда уходит. Но рано или поздно ей приходится возвращаться. Такова любовь. Нельзя покинуть то, что любишь. Даже ценой собственной жизни. Нельзя не думать об этом, нельзя отвернуться. Мысль о ней обжигает тело изнутри – и это единственное, что делает его теплым. Существование похоже на длинную иглу, медленно входящую в грудь. В этом движении столько сладости – ей бы только забыть, что скоро раздастся пронзительный скрежет, когда игла пройдет насквозь и ударится о замковую стену. Мысль о брате разъярила ее, как в первый раз.

Эта тварь постоянно маячит перед глазами. Она возненавидела его с той самой минуты, как увидела белые мальчишечьи руки, лежащие на плечах двух девочек. Его привезли вместе с ними. Старшая очаровывала, а вторая... Что стало со второй? Она не помнила.

Головная боль приливала всё быстрее, наполняя тело тошнотворным ужасом. Ей все мешали, все.

– Госпожа?

Да что же ему надо от нее?! Надоедливый урод! Вечно лезет со своей дрожащей ухмылкой, всегда обо всём знает. Иногда ей хотелось столкнуть его с лестницы, просто чтобы посмотреть, как он кулем покатится по ступеням и под конец примет свой истинный вид – вид кривой, сломанной куклы.

Наконец, Эшби ушел и отпустил тишину. Холод усилился, но женщина словно не замечала этого. Встала, подошла к секретеру. Красное блестящее дерево было влажным, как лед. Пальцы наткнулись на инкрустированную крышку, оставившую на них тонкие царапины.

Она отомкнула запертый ящик, нежно извлекла шкатулку, обернутую в белую шаль. Развернула. По серебряной рамке небольшой фотографии разбежались крохотные блики. Лицо этого человека всегда казалось ей скорбным. Даже когда он улыбался, в его глазах стояло высокое, холодное небо. Она могла слышать дождь, бежавший по желтой траве, дотрагиваться до парусов нездешней осени, но так и не решилась признаться ему... Эта жизнь не сбылась. Сколько слез она пролила над его лицом, сколько бессильной ярости. Марго стала ее шальной пулей.

Взглянув на свое отражение в стекле фотографии, женщина столкнулась с чужими широко раскрытыми глазами.

Она молода. Время едва ее тронуло – это тоже далось взамен. Но чем бы она ни владела сейчас, игла прошла насквозь и от удара сломалась пополам.

Она смотрела в стекло. Прикоснувшись к нему лбом, зло прошептала: – Ты обманула саму себя, ведь правда, Каталина?

Портрет выпал, зазвенев серебряной рамкой. Элинор свернулась клубком на ковре, кутаясь в ледяной шелк.

– Викки... – Ее голос стал хриплым и жалобным.

* * *

Клиника св. Иоанна

11:30

– Гляжу, головой вы повредились гораздо серьезнее, чем я думал! Даже не просите, я ни за что не соглашусь!

Алекс устало опустил веки, от раздражения всё горело внутри.

– Да это абсурд! – не унимался врач.

Алекс молчал.

– Прошу вас, мистер Райн, внимательно выслушайте меня еще раз...

Кранц чувствовал, что ему не удается убедить пациента, а потому снова принялся шаг за шагом излагать, насколько опасны предъявленные ему требования – питая слабую надежду, что до этого странного человека всё-таки дойдет, что сбрендил тут именно он. Но взвешенный монолог разбился о прежнее упрямое молчание. Врач выдохся и упал на стул.

Минут через пятнадцать Райн соизволил подать признаки жизни, он взглянул на врача хмуро, но уже не столь враждебно.

– Доктор, вы не сможете...

– Мистер Райн, простите, что перебиваю!

– Опять.

– Я очень рад, что вы в состоянии спорить, но это бессмысленно. Поберегите силы. Я не могу вас отпустить, я просто не могу! Да вы вообще понимаете, о чём просите?!

Кранц вскочил и зашагал к двери, надеясь таким образом прервать закольцованную дискуссию. Мгновеньем позже его окликнули. Клацнув челюстью, врач обернулся. Лицо Райна было на удивление спокойным: он уже сидел, и похоже, собирался выполнить обещанную угрозу – покинуть больницу на собственных сломанных ногах. Оценив обстановку, Кранц ретировался. Он помнил о приступе минувшей ночью; аффект аффектом, но сколько усилий им пришлось приложить, чтобы привести Райна в горизонтальное положение... Собственно, это даже была не их заслуга – он просто потерял сознание.