Воровка

Не знаю, что ответить, сглатываю и вжимаюсь в спинку сиденья. Сбоку от меня устраивается Эдгар и приподнимает бровь, будто тоже интересуется, куда мне столько золота.

— Хорошо, продолжим, — он вновь запускает руку в мою сумочку и достает исписанные мелким подчерком пожелтевшие листы.

Приглядываюсь к ним и узнаю свой дневник. С шумом набираю воздух и дергаюсь. От ухмылки на лице дознавателя перед глазами темнеет, слышу его голос как будто со стороны.

— Я устала! Мне кажется, что я одна на весь мир, всеми проклятая и забытая, никому ненужная выброшенная туда, где мне нет места ни среди людей, ни среди одаренных, — читает Аарон и выразительно поглядывает в мою сторону. — От всех нужно держаться подальше! Одно меня согревает, вера в то, что все могу изменить, оставить прошлое за своей спиной, найти выгодную партию, чтоб дети мои ни в чем не нуждались, и не волочили свое существование, промышляя воровством, чтобы выжить. Я еще не поняла, как стереть свои поступки, чтоб они никогда не всплыли, чтоб никто не узнал о моем низком происхождении, чтоб правда никогда не открылась, а дети мои не переняли отравляющий тело дар.

Он прищуривает глаза, пытается поймать мой взгляд, подается телом вперед, а я подтягиваю ноги к груди и прикрываю лицо руками, чтобы избежать удара.

— Весьма занимательно, не так ли? — Аарон обращается не то ко мне не то к Эдгару. — Ровные строчки в начале под конец поползут вниз, чернила кое-где плывут, размазывают ровный подчерк с закорючками, попавшими на них слезами. Ты так переживаешь, но ты сама выбрала свой путь. К чему это — он трясет листами передо мной и хмурится. — Воров не любят нигде. Если одаренный найдет для себя дом, то вор — никогда, — мужчина замолкает, ждет от меня ответа и, вздохнув, задает конкретные вопросы: — Где выросла? Кто твой отец?

— Разве это может повлиять на мою судьбу? — смотрю на него через щелочки пальцев, не отнимая ладоней от лица.

— Торгуешься? Я не тот с кем ты сможешь договориться. Либо говори все сама сейчас, либо, — Аарон замолкает, красноречиво играет бровями, оставляя меня додумывать, что он способен сделать с такой, как я. — Выпрямись уже, — он откидывается на спинку сиденья и запрокидывает голову. — Сжалась, будто я тебя уже пытаю.

— А будете?

— А есть варианты иначе тебя разговорить?

— Вы и так все знаете, — немного сдвигаю колени в сторону, чтобы лишний раз не злить мужчин. — А родителей не помню, умерли, позже проснулся дар. Ничего об одаренных, кроме людских рассказов не знала. Идти к вам страшно было.

— Врешь! — раздраженно бросает Аарон и берет исписанные листы моего дневника.

Он демонстративно листает мои записи, хмыкает, посматривает на уснувшего Эдгара с пониманием. На каждое мое движение реагирует недовольным взглядом. В его глазах помимо холода явно читается предупреждение не делать глупости. Я понимаю, что не смогу выскочить из кареты и далеко убежать со связанными руками, поэтому стараюсь не злить одаренного. Лихорадочно пытаюсь вспомнить, упоминала ли когда в дневнике о даре огня. Он настолько противен мне, что никаких определений кроме «проклятый дар» я вряд ли давала.

От долгой дороги волнение только растет. Из-за того, что окна завешены плотной тканью я не понимаю, где мы. Протянуть руку и отодвинуть плотную ткань не решаюсь. А вскоре это становится и вовсе бесполезно от наступившей темноты. Осмелев, я ерзаю, проверяю, насколько пристально за мной следят, и стараюсь незаметно положить руку на ручку двери. Набираю побольше воздуха, готовясь сорваться с места в любое мгновение.

— Ты ведь понимаешь, насколько безрассудно хочешь сейчас поступить? — когда я уже немного привстала и хочу выпрыгнуть, на меня обрушивается голос Аарона.

От неожиданности я вскрикиваю и неуклюже заваливаюсь вперед прямо на колени одаренного.

— Грациозна будто лань, — вздыхает он и поднимает меня за плечи, усаживает обратно.

— Скучно тебе не будет, — хмыкает Эдгар.

— Прямо ночью и повеселюсь.

Я дергаюсь, слова Аарона звучат как приговор. Договариваться и давить на жалость бесполезно. Мои слезы не тронут его, как и мольбы о пощаде. Отец всегда говорил мне, что необходимо держать лицо, но знал бы он, как это сложно когда оказался в ловушке. Мысленно я уже ползаю под ногами у мужчин и упрашиваю их быть со мной помягче, настолько насколько это возможно в моей ситуации.

Когда карета останавливается, первым спрыгивает Эдгар.

— Выходи, — он протягивает руку, намереваясь поддержать меня.

Забиваюсь в угол, медлю, стараюсь оттянуть неизбежное. Мычу нечто неразборчивое, спросить напрямую, что будет дальше, не хватает смелости. От прикосновения Аарона вздрагиваю и висну на нем, не намереваясь подчиняться.

— Давай без истерик, мне они не нужны, — припечатывает он и тянет за связанные руки, передавая Эдгару.

Я путаюсь в платье и падаю на колени под усталые вздохи мужчин. Им явно надоело со мной церемониться, и они ждут не дождутся, когда мы останемся наедине, чтобы никто посторонний не услышал моих криков. Встаю с помощью Аарона и сразу упираюсь каблучками в вымощенную булыжником дорогу.

— Будет больно? — спрашиваю тихо, чтобы слышал только он.

— Если не будешь врать, все будет хорошо, — тихо отвечает он и толкает в спину, задавая направление вперед.

Его ответ меня не устраивает, хочется получить гарантии, договориться обменять правду на легкую казнь и отсутствие пыток, а может, если они не знают, что я одаренная огнем, и вовсе выпросить оставить мне одну руку. Моя фантазия настолько бурно разыгрывается, рисуя весьма реалистичные картинки, что мне становится дурно. В глазах мутнеет, а в ушах гудит. Я оседаю и опускаю лицо, стараюсь прийти в себя. Аарон что-то недовольно говорит Эдгару и закидывает меня на плечо.

Он идет быстро, перед глазами все мелькает, из-за тусклого освещения невозможно ничего рассмотреть. В полукруглое здание заходим через парадный вход и сразу начинаем спускаться вниз. С каждым лестничным пролетом воздух становится более спертым и влажным.

— В темницу? — обеспокоенно спрашиваю в надежде, что мы вскоре остановимся, и моя камера будет располагаться в не самых худших условиях.

— Не совсем.

— А куда? — начинаю паниковать и, не услышав ответа, верчусь, стараюсь освободиться, потому что то, о чем я думаю настолько ужасно, что не может оказаться правдой!

— Мы уже пришли, — Эдгар открывает перед Аароном дверь и меня ставят на ноги.

Я обвожу взглядом каждый угол. Вижу железные башмаки с шипами, дыбы, деревянное бревно в виде заостренного треугольника, непонятные инструменты с зубцами и много-много молотов, плетей, ножей, топоров, спиц.

— Проходи, не стесняйся, — насмешливо произносит Аарон.

Пользуюсь тем, что меня никто не держит и бросаюсь к выходу, тяну массивную дверную ручку на себя, кричу, когда мою талию обхватывают мужские руки и тянут назад. Бью ногами и, извиваясь всем телом, стараюсь выторговать ещё хоть немного времени глупым бесполезным сопротивлением, до последнего отрицая предстоящий ужас.

— Тихо! — прикрикивает Аарон и тащит к дыбе, усаживает на неё, давит на плечи, чтобы не дергалась.

Я плохо слышу, что он говорит, перед глазами темнеет, реальность ускользает от меня. Мотаю головой из стороны в сторону, мне плохо, дар внутри жжёт и сдавливает внутренности до тошноты.

Заваливаюсь вперёд, даю уложить меня и проваливаюсь в спасительную темноту.

В чувство меня приводит вода, льющаяся на лицо. Закашливаюсь, стараюсь заслониться руками и привстать.