Восстание

Как-то раз казарменная дверь, громыхая подвешенным на блоке кирпичом, растворилась шире обычного, и дневальный, выполняющий роль тюремного привратника, пропустил в казарму человек десять новобранцев, только что прибывших на сборный пункт.

Они вошли гуськом и сейчас же, сбившись кучкой, остановились неподалеку от дверей, боязливо и недоверчиво оглядывая казарму.

Лукин стоял у окна, уже подернутого сумерками, и смотрел на голые мокрые деревья. Однако он сразу обернулся на хлопнувшую дверь и тотчас же пошел навстречу новобранцам.

Никита не удержался и пошел вслед за ним. Поближе к дверям он поднялся на верхние нары, где заранее облюбовал себе местечко, и лег головой к проходу, чтобы все видеть и слышать.

Лукин остановился возле новобранцев, окинул их быстрым взглядом и спросил:

— Откуда, ребята, приехали?

— С Минусинска, — сказал, выступая вперед, парень в широкой войлочной шляпе. На вид он казался старше и бойчее других. — Минусинские мы…

— Эко, из какой дали, — проговорил Лукин, рассматривай новобранцев.

— Дальние, — сказал парень.

— Чего же у дверей остановились? Проходите, устраивайтесь, отдыхайте… — Лукин кивнул на нары. — Чай, не в гости приехали, а домой.

Новобранцы осторожно подошли к нарам и, не снимая котомок, сели в ряд на грязных щелистых досках. Все они были одеты в рыжие азямы из домотканного рядна и опоясаны веревками или сыромятными ремешками, такими, из каких делают чересседельники.

Никита свесил голову с нар и прислушался.

— Как у вас в Минусинске люди живут? — спросил Лукин, когда новобранцы немного пришли в себя и огляделись.

— Мы не городские, — ответил парень в войлочной шляпе. — До наших деревень от города без мала верст тридцать будет…

— Вижу, что не городские. — Лукин улыбнулся. — О деревне и спрашиваю. Как в деревне-то у вас люди живут?

— Жи-вут… — нехотя ответил парень и вздохнул.

Лукин помолчал, достал папиросу, помял ее пальцами, но не закурил.

— Слыхал я про ваши края, — сказал он. — Пшеница, рассказывают, у вас больно хороша, лучшая на всю Сибирь.

— Пшеница у нас добрая, — сказал парень и приветливее взглянул на Лукина.

— Говорят, по полторы сотни пудов с десятины снимаете?

— Иной год и более того снимают.

— Богато, видать, живете?

Парень удивленно взглянул на Лукина, потом опустил глаза к каменному полу и сказал:

— Не все ровно… Старожилы да казаки исправно живут, куда с добром, а нас с ними равнять не приходится.

— А вы кто же?

— Новожилы мы. «Неблагополучными новоселами» нас кличут. Из Курской губернии переселились, от безземелия. — Парень задумался, поскреб голову, будто вспоминая что-то, и заговорил: — Откуда его, богатство-то, возьмешь — маломощные мы… В Расеи ничего не имели и в Сибирь ни с чем приехали — ни скота, ни орудиев хозяйственных. Земли удобные у старожилов, а нам — либо глину паши, либо тайгу корчуй. А тайга, знаешь, она приезжего человека не любит… Вот и бьемся из кулька в рогожку.

— И много вас под Минусинском таких переселенцев? — спросил Лукин.

— Считай более половины. Без мала на старожила по два переселенца приходится.

— Так-так…

Никита посмотрел на Лукина. Тот слушал парня внимательно, даже с видимым напряжением. Его высокий желтый лоб был рассечен двумя прямыми морщинами, идущими вверх от переносицы, и сухощавое мускулистое лицо казалось бледным.

— Иные из наших переселенцев не выдюжили, землю бросили и на заработки подались, — продолжал парень. — Кто на озеро Широ ушел, на медные рудники, кто — каменный уголь ломать, да и там не мед… За хлебушком к нам приезжают, хоть и рабочие…

— Что же, и здесь, среди вас, рабочие есть? — спросил Лукин.

— Среди нас нету. Разбили нашу партию на три части. С нами вместе ни один не угадал. Одних, говорят, в город Николаевск повели, других далее того, а нас сюда.

— Да и вас не близко завезли, едва не за Байкал.

— Что поделаешь, в своей местности, видно, нельзя оставлять было. Не спокойно у нас, смута…

— Смута? — переспросил Лукин и пристально посмотрел на парня.

— Мужики на город пошли, до десятка, сказывали, тысяч собралось. Бой под городом был. Вся волость смутилась. С малого началось, а большим кончилось, — проговорил парень, но вдруг осекся и замолчал.

— Чем же кончилось? — спросил Лукин, пытливо глядя на парня.

Парень промолчал, будто не слышал.

— Чем же кончилось? — повторил Лукин.

Никита приподнялся на локтях и с беспокойством поглядывал то на Лукина, то на парня, который, видимо, понял, что наговорил лишнего, и теперь испугался.

«К чему он его допытывает, — думал Никита. — К чему?»

— А кто их знает. Я с ними не был, — сказал парень, поднял голову и, увидав свесившегося с нар Никиту, нахмурился.

Лукин обернулся, пристально посмотрел на Нестерова и, усмехнувшись, спросил:

— Чего на меня смотришь? Или узнал?

— А что же здесь делать, если на людей не смотреть, — сказал Никита и отодвинулся в глубину нар.

— Гляди, если хочешь, мне это все равно…

Лукин сунул в рот измятую папиросу, которую так и не закурил до сих пор, зажег спичку и стал прикуривать, исподлобья глядя на Нестерова.

— А ты не из рабочих случайно? — вдруг спросил он и шагнул ближе к нарам.

— Нет, — сказал Никита. — Крестьянин я…

— Вот как. В деревне жил?

— В деревне.

Лукин затянулся, выпустил дым через ноздри, поморщился от горечи табака и спросил:

— А из какой же деревни? Волости какой?

— А тебе к чему? — нехотя ответил Никита. Допрос Лукина начинал сердить и тревожить его.

Лукин опять усмехнулся.

— Земляка ищу, — сказал он. — Скучно без земляка, знаешь, вот и ищу. А разве секрет?

— При чем тут секрет, — проворчал Никита. — Ангарский я, из-за порогов.

— Далеконько тебя занесло, — сказал Лукин. — Да оно и понятно. Слышал, что ребята говорили? Близко-то от дома теперь служить не позволяют… И земляков, наверное, у тебя тоже тут нет?

— Нету.

— Совсем как у меня, — сказал Лукин и улыбнулся. — Ну, давай будем земляками, может быть, подойдем? А? Фамилия-то твоя как?

— Федотов.

— Ну, а моя Лукин. Костя Лукин. Ты мне здесь на нарах местечко сохрани, вдвоем-то оно веселее будет…

Лукин подмигнул Никите так, словно они уже обо всем сговорились и прекрасно поняли друг друга. Потом он снова подошел к новобранцам и, наклонившись, что-то стал тихо говорить парню в войлочной шляпе.

Никита остался лежать на нарах. Он проводил Лукина взглядом недоверчивым и недовольным, не зная, радоваться ли новому товарищу или крепче замкнуться в себе и отгородиться от него молчанием. Он вспомнил слова Егора Матвеевича: «Но гляди, паря, зорко гляди…», вспомнил рассказы шахтеров о провокаторах, которых жандармы нарочно подсаживали в камеры к заключенным.