Высшая мера

–  Не надо, Саша, меня дурить… Этого города хватит всем. Да, ты живешь в своем городе, а я живу в своем. А твоя белокурая красотка живет в своем городе, среди своих подонков. И, наверное, тоже считает этот город своим. Кто она?

–  Не знаю, Костя… Честное слово, не знаю. Действительно ли это та самая особа, о которой говорили свидетели…

–  И каково ее участие в тех печальных событиях, которыми мы с тобой занимаемся?

–  Не знаю. В то утро она была во дворе дома Апыхтина.

–  И входила в его подъезд?

–  Некоторые так утверждают.
– Юферев взглянул на Кандаурова попристальнее и понял, что тот готов сорваться с места и тут же, немедленно, прямо в ресторане выяснить все, что касается красавицы в красном платье.

– Не спеши, Костя… Мы не знаем даже, она ли это…

Узнав у Юферева все, что тот счел нужным сказать, Кандауров начисто отмел всякую осторожность, к которой призывал следователь, отмел все его опасения и решительно поднялся из-за стола.

Наверное, было в его решении и чувство хозяина. В конце концов, он у себя дома, в своем городе, в своем ресторане, где все только и делали, что ловили малейшее движение его руки, взгляд, чтобы тут же выполнить любое желание. Кандаурова все это тешило, забавляло, и что уж там говорить - ему это льстило. Куда деваться, годы, проведенные в заключении, вырабатывают своеобразный характер, в котором рядом с отчаянностью оказываются озлобленность и тут же - наивность, простодушие, а то и недалекость.

Да, это так, за безрассудностью и этаким воровским тщеславием, осознанием себя человеком значительным, состоявшимся стоит нежелание учитывать другие взгляды, невозможность поверить в то, что кто-то может быть прав, может сказать слово здравое, разумное, но при этом быть начисто несогласным с тобой.

Кандауров махнул рукой дирижеру оркестра, подождал, пока заиграет музыка, и, не колеблясь, стремительной, летящей походкой худого, но сильного человека направился к столику, за которым с компанией мужчин сидела молодая светловолосая женщина в красном платье.

–  Разрешите?
– церемонно, как он видел это в кино, Кандауров склонился, и даже рука его как-то сама по себе легла на грудь в знак преклонения перед незнакомкой.

Людей, сидевших за столом, Кандауров знал, не близко, но знал, они частенько захаживали в ресторан. Он стоял все также в полупоклоне, улыбался, как мог, а улыбка у него сегодня получалась нервная, губы посерели и замерли в какой-то судороге.

–  Давай, Наташка, спляши с хозяином, чего уж там!
– ухмыльнулся один из парней.

Женщина откинула волосы, и Кандауров увидел - да, своими глазами увидел - на ее щеке родинку.

–  Музыка уже заканчивается, - сказала она, улыбнувшись, но хорошо улыбнулась, располагающе.

–  Продлим музыку, - сказал Кандауров и с удивлением почувствовал, что волнуется, что сердце его колотится так, как давно не колотилось, наверное, с того самого выпускного вечера, когда был он молод, глуп и влюблен.

–  А она не слишком быстрая?
– спросила женщина, поднимаясь.

–  Закажем другую.
– У Кандаурова, казалось, на все был ответ, причем такой ответ, который подчеркивал его значительность здесь, в этом ресторане, им же названном «Пупом Земли».

–  Здесь не слишком тесно?
– Наташа, кажется, включилась в игру, которую ей предложил Кандауров.

–  Уберем десяток столиков!

–  А посетители?

–  Выкинем в окно!

–  Они не разобьются?

–  Я и об этом должен думать?
– дурашливо возмутился Кандауров уже в танце.

–  Вообще-то да, тут я малость перегнула!
– рассмеялась Наташа.

Зубы у нее были ровные, белые и, главное, свои. Кандауров, человек достаточно долго пробывший во всевозможных изолированных местах, это замечал в первую очередь - здоровые зубы, свои зубы. Он этим похвастаться не мог.

–  А почему тот мужик назвал тебя хозяином?
– спросила Наташа.

Кандауров молча склонил голову. Он оценил и вопрос, и обращение на «ты», и немедленную готовность к общению более близкому, нежели позволяет случайный танец.

–  А потому, милая девушка, что я действительно хозяин этого заведения, - Кандауров не смог скрыть гордости. Кто бы ни была эта Наташа и какую бы роль ни сыграла в убийстве, которое его так затронуло, баба она была классная, как выразился про себя Кандауров.

–  Ты думаешь, что слова «милая девушка» ко мне подходят?

–  Если хочешь, могу сказать другие… Они к тебе подходят гораздо больше.

–  Скажи.

–  Ты классная баба.

–  Знаешь, мне так больше нравится. Милая девушка… Это что-то сопливое, стыдливое.

–  Да?
– удивился Кандауров.

Он неожиданно поймал себя на новом ощущении - она ему нравится. Он с какой-то ненасытностью смотрел и смотрел в ее глаза, в лицо, на эту злополучную родинку, на светлые волосы,

–  Милые девушки каждому встречному и поперечному показывают, как они чисты и непорочны, как пошлы, глупы, недостойны окружающие их мужчины, для какой прекрасной, чистой, возвышенной жизни они созданы!

Последние слова Наташа произнесла и громче, чем требовалось, резче и уже без той шаловливой улыбки, с которой начинала этот их танцевальный разговор.

–  А ты никогда не была такой вот милой девушкой?
– спросил Кандауров, неуклонно приближаясь к столику, за которым, напряженно уставившись на них, сидел Юферев.

–  Была!

–  И что?

–  Отреклась я от них. Как бабочка от гусеницы!
– Наташа уже взяла себя в руки.

–  Ну ты даешь! Садись, - сказал Кандауров, отодвигая стул, стоявший рядом с Юферевым.
– Знакомься… Это мой друг, Саша его зовут. Саша, знакомься, это Наташа, совершенно обалденная баба!

–  Александр Юферев, - капитан привстал.

–  Вот, Наташа, как надо знакомиться… Сразу и имя, и фамилия. Ты сама-то по фамилии кто будешь?
– Не зря, ох не зря Кандауров отстрадал в своей жизни сотни допросов, очных ставок, опознаний. Юферев не мог не отдать ему должное - правильно себя вел Кандауров, грамотно.

–  Максимова, - улыбнулась Наташа, не почувствовав в вопросе подвоха.
– Наташа Максимова, - повторила она.
– Телефон дать? Адресок?

–  Не помешало бы, не помешало бы, - произнес Кандауров, но что-то остановился, не стал записывать. Может быть, просто усовестился - ведь выпытывал он, выспрашивал, раскручивал девочку, и эти ментовские повадки смутили его самого.
– Что будешь пить?

–  Конечно, шампанское!

–  Какое?

–  Холодное. И если можно - настоящее. Остальное - не важно.

–  Неплохо сказано.
– Кандауров озадаченно склонил голову.
– А на закусь?

–  Хотелось бы рыбки…

–  Тоже холодной?
– спросил официант, неслышно возникший у стола и уже что-то чиркающий карандашиком в маленьком блокнотике с отрывными листочками.

–  Да, - кивнула Наташа.
– Холодной. Но копчения - горячего.

–  И все?

–  Если говорить обо мне… - Наташа помолчала, в раздумье взяла губами уголок салфетки, как бы снимая излишки помады.
– Нет-нет, больше ничего.