Ясень

6.

Ах, яд в отравных снах красив, И искусился ядом я. Но выпил яд, заговорив, Я им не портил стебли нив, В свой дух отраву мысли влив, Я говорил: Душа – моя. О, я других не отравлял, Клянусь, что в этом честен стих. И может быть, я робко-мал, Но я в соблазн ядов не впал, Я лишь горел, перегорал, Пока, свечой, я не затих. Я с Богом не вступаю в спор, Я весь в священной тишине. На полноцветный став ковёр, Я кончил с ядом разговор, И не отравлен мой убор, Хоть в перстне – яд, и он – на мне.

7.

Узнав, что в плуге лезвие огня, Я им вспахал, для кругодневья, поле, Колосья наклоняются, звеня, Зернится разум, чувства – в нежной холе. Люблю, сохой разъятый, чернозём, Люблю я плуг, в отрезе раскалённый, С полей домой, вдвоём, мы хлеб несём, Я и она, пред кем я раб влюблённый.

8.

Сосуд с водой, где идол был, Где идол вымыт был до бога, Я освятил крестом стропил, Поставил в глубине чертога. И он стоит, закрыв глаза, В своей красе необычаен, Его задумала гроза, Он быстрой молнией изваян.

9.

Жезл, мой жезл, которым скалы Разверзал я для ручья, Брошен. Поднят. И опалы Светят сверху. Где змея? Жезл, мой жезл, которым царства Укреплял я в бытии, Блещет. Кончены мытарства. Сплёл с жезлом я две змеи.

10.

Румяные губы друг другу сказали, В блаженстве слиявшихся уст, Что, если цветы и не чужды печали, Всё ж мёд благовонен и густ. И если цветы, расцветая, блистая, Всё ж ведают, в вёснах, и грусть, Прекрасна, о, смертный, молитва святая, Что ты прочитал наизусть… Красивы нелгущие влажные неги, Целуй поцелуи до дна, Красивы уста и застывшие в снеге Сомкнутья смертельного сна. Смотри, как торжественно стройны и строги Твои, перешедшие мост, Твои дорогие, на Млечной Дороге Идущие волею звёзд.

11.

И если вправду царственник замглённый Последний есть среди цветов цветок, Его шипы дают нам плат червлёный, Волшебный плат, махни – и вот поток. Не слёз поток, а полноводье тока, В котором все, что жаждут без конца, Придя, испьют, придя, вздохнут глубоко, И примут сказку вод в черты лица. Забвенные, как голос грёзы звонной, Как луч в ночи, пришедший с высоты, Они возьмут тот царственник замглённый. И так пойдут. Возьми его и ты.

12.

Так видел я, во сне ли, наяву ли, Видение, что здесь я записал, И весь, душой, я был в Пасхальном гуле. За звоном звон, как бы взнесённый вал, Гудя и убеждённо возрастая, Дивящуюся мысль куда-то мчал. Как будто обручалась молодая Луна с Звездой в заутрени Небес, И млели мраки, сладко в Солнце тая. Привет, огонь, вода, и луг, и лес, Ты, капля крови, цветик анемона, Цвети, привет, я верю в путь чудес. Я малый звук в великих зыбях звона.

Полночь

Зелёное древо нездешнего сева, быть может с Венеры, быть может с Луны, Цвело, расцветало, качалось, качало, и птицами пело, и реяли сны. Топор был весёлый, жужжащие пчёлы летели, бросая свой улей навек. Удар был упорный, припевно-повторный, и звонкую песню пропел дровосек. Мы всё это знали из дыма печали, из пенья и тленья пылающих дров. Так будет и с нами, с горящими в Храме, так будет с мирами во веки веков.