Ясень

Верховный звук

Когда, провизгнув, дротик вздрогнет в барсе, Порвавши сновиденье наяву, И алый пламень крови жжёт траву, Я помню, что всегда пожар на Марсе. В Индусе, в Мексиканце, в Кельте, в Парсе, В их вскликах и воззваньях к Божеству, Я вижу брата, с ним в огне плыву, И Эллин он, он – песнь, чьё имя – Марсий. Напрасно мыслил рдяный Аполлон Свести к струне – что хочет жить в свирели, В Пифийских играх это мы прозрели. И если любим звёздный небосклон, Мы любим вихри звёзд в ночной мятели, И миг верховный – в нашей страсти – стон.

Зовы

Есть синий пламень в тлеющей гнилушке, И скрытность красных брызг в немом кремне. Огни и звуки разны в тишине, Есть медь струны, и медь церковной кружки. «На бой! На бой!» грохочут эхом пушки. «Убей! Убей!» проходит по Войне. «Усни! Усни!» звенит сосна к сосне. «Люби! Люби!» чуть слышно на опушке. «Ау!» кричу, затерянный в лесах. «Ау!» в ответ кричит душа родная. «Молись! Молись!» глубокий шепчет страх. Я звук. Я слух. Я глаз. Я мысль двойная. Я жизнь и смерть. Я тишь. Я гром в горах. И тень бежит, меня перегоняя.

Орхидея тигриная

В закрыве, в скрове, пламень безглагольный. Дню не молись, обуглится до тла, Перегорит, вдали от песни вольной. В тюрьме лишь от угла и до угла Весь путь того, к кому через решётку Глядит Луна, а больше смотрит мгла. При встрече должен издали трещотку Чумной завихрить песней кастаньет, Проказа – чу – за чёткой нижет чётку. В безумии страшит любой предмет. Я в мире сплю и чую орхидею, На ствол чужой, смеясь, ползёт расцвет. Я вижу всё. И разумом седею.

Сглаз

1.

Чуть где он встал, – вдруг смех и говор тише, Без рук, без ног пришёл он в этот мир, Приязные его – лишь птицы дыр, Чьё логово – среди расщелин крыши. Летучие они зовутся мыши, И смерти Солнца ждут: Миг тьмы – им пир. Но чаще он – невидимый вампир, И стережёт – хотя б в церковной нише. Пройдёшь, – не предуведомлен ничем, – Вдруг на тебя покров падёт тяжёлый, И с милыми ты будешь глух и нем. Войдёт незрим, – и дом твой стал не тем, Недоумён, твой дух стал зыбкий, голый, Он в мир пришёл, сам не узнал зачем.

2.

А если в том, что вот я пью и ем, Хочу, стремлюсь, свершаю в днях стяжанье, Сокрыт ответ на голос вопрошанья? Я созидаю зуб, и клык, и шлем, – Бесовский плащ, и пламень диадем Верховных духов, – весь вхожу в дрожанье Скрипичных струн, в гуденье и жужжанье Церковных звонов, – становлюсь я всем. А если всем, тогда и криком, стоном Убитых жертв, змеёй, хамелеоном, Любой запевкой в перепевах лир. И не сильней ли всех огней алмаза Законность притяженья в чаре сглаза, Когда скользят беззвучно птицы дыр?

Чёрное зелье

Чёрное зелье в лесу расцвело, Клонится белый прикрыт. Волчьи глаза засмеялись светло, Сон не один догорит. Кто-то зачем-то болотом идёт, Кто-то ползёт из норы. Два полудуха, сдержавши полёт, С ведьмой играют в шары. Шар упадёт, загорится гроза, Дьявольский светится куст. Ягоды – точно слепые глаза, Воздух кругом него густ.

Чернокнижие

Едва качнул он левою рукой. Взгляд косвенный зелёных глаз был острый. Наряд его Восточно дорогой Был змеевидный и двуцветно-пёстрый. Чуть правою ногой протопотав, Он тихо вскрикнул: «Сёстры! Сёстры! Сёстры!» И вот явились. Женщина-Удав, Девица-Клин, и Старое Долбило. Все три в венцах из чернобыльных трав. Не расскажу всего, что дальше было. Заклятие из трёх старинных слов Шепнув, двуцветный взял своё кропило. Сгустились громы в дыме облаков. Пришелиц обнял он поочерёдно, И звон возник тринадцати часов. Весной никак нельзя любить бесплодно. И полной стала Женщина-Удав, В ней десять лун мелькали хороводно. Девица-Клин, чтоб оправдать свой нрав, Хрусталь стола толкнула и разбила, И радуга зажглась в венцах из трав. Объёмной пастью Старое Долбило Излила кровь, и мрак стал грязно-ал. В громах явилось новое страшило. И мир увяз в несчётности зеркал.

Поместье

Знаю я старинное поместье. Три хозяйки в нём, один Хозяин, Вид построек там необычаен, И на всём лежит печать бесчестья. На конюшне нет коней, а совы, По хлевам закованные люди, Их глаза закрыты словно в чуде, На телах кровавые покровы. Никогда здесь нет сиянья Солнца, Здесь не слышен голос человечий. Сальные, заплывши, смотрят свечи Сквозь кружок чердачного оконца. На сто вёрст идут глухие боры, Не пробьётся в чаще даже буря. Леший, бровь зелёную нахмуря, Сам с собой заводит разговоры. Покряхтит, подумает, и ухнет, Поглядит, и свалит дуб широкий. А в дому Хозяин седоокий Вмиг бадью в колодец старый рухнет. Зачерпнёт внизу воды зацветшей, Наземь головастиков уронит, И как будто что-то похоронит, И вздохнёт от радости прошедшей. Вдруг ухватит младшую хозяйку Весь нелепый, взбалмошный Хозяин, В миге возрождён и чрезвычаен, И велит играть с собою в свайку. Старые опять краснеют губы, Свайка замыкается в колечко, Тень встаёт уродца-человечка. Ах, в поместье игры жутко-грубы. И пойдёт по гульбищам древесным, Поползёт по зарослям сплетённым Гул существ, как будто звоном сонным Восстонав о чём-то неизвестном. Заскрипят по всем хлевам засовы, И с тремя хозяйками Хозяин, Хоть молчит, но видом краснобаен, И в шуршаньях красные покровы.

Предел

Скрип половицы Ночью бессонной, В доме пустом. В памяти звонной Тлеют страницы, Том догорел. Мысль увидала Тление крыши, Рухнет весь дом. Зубы у мыши Остры как жало. Это – предел.

Из подземелья

Она пришла ко мне из подземелья, Ничем из мира снов не смущена, Всегда пьяна, без тяжести похмелья. И прошипела: Я твоя жена. Я посмотрел с глубоким отвращеньем, Не веря в то, что молвила она. Она, моим не тронувшись смущеньем, Приблизилась и подступилась вплоть, Ведовским отдаваясь превращеньям. Их дважды видеть – сохрани Господь. То грузный червь, то злая обезьяна, То лик Яги, то вздувшаяся плоть. Она вставала бесом из тумана, С глазами на затылке, а к челу Две лампочки приделав для обмана. Вдруг раздвоясь, кружилась на полу, Дрались друг с другом эти половины, И обе выдыхали чад и мглу. Изливши кровь, казала лик ослиный, И пожирала розы без конца, Дудела в трубку, била в тамбурины. Закрыв всю стену шкурою лица, Разъяв её на мерзостных распяльцах, Из черепов два сделала венца. Перстнями гады съёжились на пальцах, В глазных щелях, в лоханке их двойной, Плясали мухи, словно в узких зальцах. Я понял, что обвенчан я с Войной.

Вихри

В ведовский час тринадцати часов, Когда несутся оборотни стриги, Я увидал, что буквы Древней Книги Налившиеся ягоды лесов. Нависли кровью вихри голосов, Звенели красным бешеные миги, Перековались в острый нож вериги, Ворвались в ночь семь миллионов псов. А в это время мученики-люди, Семь миллионов страждущих людей, Друг с другом бились в непостижном чуде. Закрыв глаза, раскрыв для вихрей груди, Неслись, и каждый, в розни вражьих сил, Одно и то же в смерти говорил.

Зелья

Я знаю много ворожащих зелий. Есть ведьмин глаз, похожий на луну, Общипанную в дикий час веселий. Есть одурь, что к густому клонит сну, Как сусло, как болотная увяза, Где, утопая, не приходишь к дну. Есть лихосмех, в его цветках проказа, Есть волчий вздох. Есть заячий озноб. Рябиньи бусы хороши от сглаза. Для сглаза же отрыть полезно гроб, В могиле, где положена колдунья, И щепку в овсяной протиснуть сноп. Ту гробовую щепку, в Новолунье, Посей в лугах, прибавь чуть-чуть огня, Взрастёт трава, которой имя лгунья. Падёж скота, оскал зубов коня, Дыб лошадиный, это всё сестрицы Травинки той, что свет не любит дня. Вот конница, все кони легче птицы, Но только лгуньи поедят в лугах, Бегут вразброд и ржут их вереницы. Из тысяч конских глоток воет страх, Подковы дрябнут, ноги охромели, Оскал зубов – как ранний снег в горах. Я знаю много, очень много зелий.