Ясень

4.

И падал снег. Упали миллионы Застывших снов, снежинками высот, От звёзд к звезде идут волнами звоны, Лишь белый цвет в текущем не пройдёт. Лишь белый свет идёт Дорогой Млечной, Лишь белый цвет – нагорного цветка. Лишь белый страх – в Пустыне бесконечной. Лишь в белом сне поймёт покой Река.

Свист

Жужжащий тонкий свист слепня, То сказка зноя в звенящих крыльях. Шуршанье шаткого огня, То пляска вспышек в их изобильях. Свист крыльев сокола в ветрах, Когда за быстрой он мчится цаплей, Несхож со свистом бурь в горах, Что сеют каплю за светлой каплей. И свист есть в старом тростнике, То Ночь бормочет, свой саван свея, И свист есть снега вдалеке, То Смерть, вся в сером, скользит, белея. Из еле слышимых частиц, Из крошек звука тот шелест-шёпот, Но мастодонт упал в нём ниц, Всех грузных чудищ в нём замер топот. Тот свист, тот посвист тайных струн, Что тоньше тканей из паутины, – Придёт! Кипи, пока ты юн! Час приготовит снега и льдины!

Вопль к Ветру

Суровый Ветр, страны моей родной, Гудящий Ветр средь сосен многозвонных, Поющий Ветр меж пропастей бездонных, Летящий Ветр безбрежности степной. Хранитель верб свирельною весной, Внушитель снов в тоске ночей бессонных, Сказитель дум и песен похоронных, Шуршащий Ветр, услышь меня, я твой. Возьми меня, развей, как снег мятельный, Мой дух, считая зимы, поседел, Мой дух пропел весь полдень свой свирельный, Мой дух устал от слов, и снов, и дел. Всевластный Ветр пустыни беспредельной, Возьми меня в последний свой предел.

Саваны

Эти саваны, саваны! Эти серые, серые! Или золота в небе нет? И опять, истомившийся, все узнаю пещеры я, Но, пронзив их извив, не зажгу златоцвет? Эти с неба схождения! Эти дымные лестницы! От костров до слепой черты. Где же мысли венчальные? Где мои зоревестницы? Настигает меня водопад темноты. Устелилась заоблачность вся как волчьими шкурами. О, пронзи их, нежнейший серп! Вознеси Полумесяцем над порогами хмурыми, Дай узнать мне восторг воскресающих верб.

Несчастие

Несчастие стоит, а жизнь всегда идёт, Несчастие стоит, но человек уходит. И мрак пускай снуёт и каждый вечер бродит, С минувшим горестным мы можем кончить счёт. Смотри, пчела звенит, пчела готовит мёд, И стая ласточек свой праздник хороводит. В любом движенье числ наш ум итоги сводит, Что было в череде, да знает свой черёд. Не возвращаться же нам в целом алфавите Лишь к букве, лишь к одной, лишь к слову одному. Я верую в Судьбу, что свет дала и тьму. О, в чёрном бархате, но также в звёздной свите, Проходит в высоте медлительная ночь. Дай сердцу отдохнуть. И ход вещей упрочь.

Золотистым аметистом

Золотистым аметистом, Словно выжженное блюдо, Раскалившаяся медь, Расцвечённым, пламенистым, Золотистым аметистом, Но с оттенком изумруда, С успокоенной зарёю, Отдых дав себе и зною, Дышит дремлющее Море, Полюбившее не в споре, А в великом разговоре, В грани дымные греметь.

В тихом заливе

В тихом заливе чуть слышные всплёски, Здесь не колдует прилив и отлив. Сонно жужжат здесь и пчёлки и оски, Травы цветут, заходя за обрыв. Птица ли сядет на выступ уклонный, Вспугнута, камень уронит с высот. Камешек булькнет, и влаге той сонной Весть о паденье кругами пошлёт.

Вечерний ветер

Вечерний ветер легко провеял – в отдалении. В лесу был лепет, в лесу был шёпот, все листья в пении. Вечерний ветер качнул ветвями серебристыми. И было видно, как кто-то дышит кустами мглистыми. И было видно, и было слышно – упоительно, Как сумрак шепчет, как Ночь подходит, идя медлительно.

Алыча

Цветок тысячекратный, древо-цвет, Без листьев сонм расцветов белоснежных, Несчётнолепестковый бледноцвет, Рой мотыльков, застывших, лунных, нежных, – Под пламенем полдневного луча, На склоне гор, увенчанных снегами, Белеет над Курою алыча, Всю Грузию окутала цветами.

Скажите вы

Скажите вы, которые горели, Сгорали, и сгорели, полюбив, – Вы, видевшие Солнце с колыбели, Вы, в чьих сердцах горячий пламень жив, – Вы, чей язык и странен и красив, Вы, знающие строки Руставели, – Скажите, как мне быть? Я весь – порыв, Я весь – обрыв, и я – нежней свирели. Мне тоже в сердце вдруг вошло копьё, И знаю я, любовь постигнуть трудно. Вот, вдруг пришла. Пусть всё возьмёт моё. Пусть сделаю, что будет безрассудно. Но пусть безумье будет обоюдно, Хочу. Горю. Молюсь. Люблю её.

Тамар

Я встретился с тобой на радостной дороге, Ведущей к счастию. Но был уж поздний час, И были пламенны и богомольно-строги Изгибы губ твоих и зовы чёрных глаз. Я полюбил тебя. Чуть встретя. В первый час. О, в первый миг. Ты встала на пороге. Мне бросила цветы. И в этом был рассказ, Что ты ждала того, чего желают боги. Ты показала мне скрывавшийся пожар. Ты приоткрыла мне таинственную дверцу. Ты искру бросила от сердца прямо к сердцу. И я несу тебе горение – как дар. Ты, Солнцем вспыхнувши, зажглась единоверцу. Я полюбил тебя, красивая Тамар.

Грузия

О, макоце! Целуй, целуй меня! Дочь Грузии, твой поцелуй – блаженство, Взор чёрных глаз, исполненных огня, Горячность серны, барса, и коня, И голос твой, что ворожит, звеня, – На всём печать и чёткость совершенства. В красивую из творческих минут, Рука Его, рука Нечеловека, Согнув гранит, как гнётся тонкий прут, Взнесла узор победного Казбека. Вверху – снега, внизу – цветы цветут. Ты хочешь Бога. Восходи. Он тут. Лишь вознесись – взнесением орлиным. Над пропастью сверкает вышина, Незримый храм белеет по вершинам. Здесь ворожат, в изломах, письмена Взнесённо запредельного Корана. Когда в долинах спят, здесь рано-рано Улыбка Солнца скрытого видна. Глядит Казбек. У ног его – Светлана, Спит Грузия, священная страна, Отдавшая пришельцам, им, равнинным, Высокий взмах своих родимых гор, Чтобы у них, в их бытии пустынном, И плоском, но великом, словно хор Разливных вод, предельный был упор, Чтобы хребет могучий встал, белея, У сильного безобразного Змея. Но да поймут, что есть священный Змей, Но есть Змея, что жалится, воруя. Да не таит же сильный Чародей Предательство в обряде поцелуя. О, Грузия жива, жива, жива! Поёт Арагва, звучно вторит Терек. Я слышу эти верные слова. Зачем же, точно горькая трава, Которой зыбь морская бьёт о берег, Те мёртвые, что горды слепотой, Приходят в край, где всё любви достойно, Где жизнь людей озарена мечтой. Кто входит в храм, да чувствует он стройно. Мстит Красота, будь зорок с Красотой. Я возглашаю словом заклинанья: Высокому – высокое вниманье. И если снежно дремлет высота, Она умеет молнией и громом Играть по вековым своим изломам. И первые здесь рыцари Креста, Поэму жертвы, всем её объемом, В себя внедрив, пропели, что Казбек Не тщетно полон гроз, из века в век!

Любовь

Любовь есть свет, который жжёт и задевает, проходя, Он сам идёт, к себе идёт, но нас касается случайно. И как цветок красив и свеж от капель светлого дождя, Так мудро счастливы и мы, на миг, когда в нас дышит тайна.

Древний перстень

В ночах есть чара искони. Издревле любятся впотьмах. Закрой глаза. Усни. Усни, Забудь, что в мире дышит страх. Я древний перстень снял с перста, Им мысль скрепляю как венцом. Уж ты не та. Не та. Не та. Мы вместе скованы кольцом. Мерцает в перстне халцедон, И холодеешь ты во сне. В тебе чуть внятный звёздный звон. Предайся мне. Лишь мне. Лишь мне. Заветный камень волкоок, В себя вобрал всю власть Луны. Люби. Люби. Твой сон глубок. Люби. Мы все любить должны.

Сквозь слепоту

Там, где тела – колдующий убор И многократность долгого наследства, Не может быть вполне невинным детство, И бездну бездн таит девичий взор. Смотри, есть бесконечный разговор Земли с Луною, в силу их соседства, И мы всегда ведём, от малолетства, С земным минувшим многосложный спор. Шепча «Люблю», мы хищники лесные, За милой мы следим из-за куста, Любя, мы словно любим не впервые. Любовь – война. Любовь есть слепота, В которой вдруг вскрывается прозренье, Огонь зари времён миротворенья.