Ясень

Плита

Немые ветви сон мой закачали, Цветами доходя до темноты, Каждением из дыма и печали, – Видением из дальних дней, где ты, Куда уж больше досягнуть нельзя мне, Где я с тобой лишь в зеркале мечты, – Безвестный знак на придорожном камне.

Мойры

Ты вела меня спокойно. Ты вела и улыбалась. Уходила, усмехаясь, в неизвестные поля. На краю пути былинка еле зримая сгибалась. Ветерок неуловимый реял, прахом шевеля. Я оставил дом родимый, гумна, мельницу, амбары, Золотые сгроможденья полновесного зерна. Все от ранних мигов детства сердцу ведомые чары, Вот за мной зима и осень, юность, лето, и весна. Предо мной единодневность, вне привычных сдвигов года. Вне закона тяготенья по земле иду легко. Но не радует сознанье совершенная природа, Ухо ловит звуки пенья, там, родного, далеко. Песнопения успенья, равномерный звон кадила, Воплощался в цвет лиловый благовонный фимиам. И полянами фиалок ты беззвучно уходила, И потоком водопадным свет лился по сторонам. Но пред странным косогором я застыл в недвижном страхе: – Вот, такие, как и снились, ткут, прядут, число их три, Это Норны, это Мойры, это Парки, Пряхи, Пряхи Это Судьбы, Суденицы, на пожарищах зари. Замыслительницы роков, и ваятельницы далей, Восприемницы-ткачихи волоконца без конца, В угаданиях зачатий, приговорщицы ордалий, Испытующие чувством воспалённые сердца. Очи юны, кудри стары, нити, нити, пряжа, пряжа, Ткань нисходит океаном, в каждой капле есть зрачок. Смотрит пена, смотрят волны, и в высоком небе даже Вместо Солнца глаз глядящий, бледный Месяц – бледный Рок. Безграничная всезрящесть, всеобъёмность шаткой ткани, Облекла моё сознанье в многоликий душный склеп. И опять мне захотелось быть в незнанье, быть в обмане, И, склонясь пред младшей Мойрой, я, закрыв глаза, ослеп. А когда глаза раскрылись, чья-то тень ушла бесшумно, И дрожащими руками тщетно я искал тебя. Я под ивою плакучей. Вижу сад, амбары, гумна. Зыбко вижу и не вижу, как мне жить, Любовь любя.

Доверие

Когда я думаю, что страшный лик уродца Был первым мигом здесь для Винчи, как для всех, Я падаю в провал бездонного колодца, А вслед за мною крик и судорожный смех. Смеётся надо мной сто тысяч звуков страсти, Которым подчинюсь, когда придёт мой час, В болотце посмотрю, как вьётся головастик, Уборам жизней всех косой колдует глаз, Мне странно жутко знать, что даже чётки, зёрна Моей любимой ржи, дающей чёрный хлеб, Должны искать низин, чтоб в тлении упорно Сплести зелёные взнесённости судеб. Но также ведаю, что в золотые слитки Умею перелить землистую руду, И апокалипсис читая в длинном свитке, Я в храм моей души не сетуя иду. Пахучей миррою, богатым духом нарда Восходит ладан мой доверия к Судьбе. Кто я, чтоб лучше быть, чем был здесь Леонардо? Земля родимая, вся мысль моя – тебе.

Ama Nesciri

Любви не знать и не звенеть ничем. Ни торжеством. Ни именем высоким. Ни подвигом. Будь лучезарно-нем. Ночным будь Небом, тихим и стооким Полдневным часом. Солнечным лучом, – Что видит всё, не мысля ни о чём.

Отшельник

Меня зовут отшельником-дендритом. Покинув жизнь, где всюду цепко зло, Замкнулся я в древесное дупло, Оно мне стало церковью и скитом. Я здесь стою в молчанье нарочитом, Торжественном. Полсотни лет прошло. Смотря на мир, как в дымное стекло, Я мыслю в древе, молнией разбитом. Как мне назвать его, не знаю я. Зачем мне знать название приюта, Где здешняя моя пройдёт минута? К дуплу порою приползёт змея, Двурогим языком мелькнёт по краю. Молитвою – её я прогоняю.

Уж полно

И гнался я на поприщах гонитвы, И видел кровь на острие копья, И ведал радость молвить: «Первый – я», И знаю весь размах победной битвы. И в новые пускался я ловитвы, Опять весной я слушал соловья, Но вы, к кому вся эта речь моя, Видали ли когда безгласный скит вы? Молитву возлюбив, как благодать, Всецело отрицаясь своеволья, Ночь тихую избрать себе как мать. Уйти. Войти. Пусть в башню. Пусть в подполье. Уж полно мне скитаться и блуждать. Я здесь свеча, в святыне богомолья.

Подвижная свеча

Не обольщусь пред Богом Сатаною, Мой Бог есть Бог, и низок Сатана. Меж мной и адским пламенем стена, А пламень мой, мой чистый огнь, удвою. Не поклонюсь лукавцу Громобою, Иная Богом молния дана. Мальстрёмные воронки есть без дна, И вихри есть с отрадой дождевою. Не вовлекусь в кружащийся мальстрём. Мне шлёт псалмы мой верховодный гром. А если в ярых пламенях основа, – Я нижние те пламени скую, И, как свечу, я душу мчу мою В руке Архистратига Огневого.

Превозмогшая

Хочет меня Господь взять от этой жизни. Не подобно телу моему в нечистоте одежды возлечь в недрах матери своей земли.

Боярыня Морозова

Омыв свой лик, весь облик свой телесный, Я в белую сорочку облеклась. И жду, да закруглится должный час, И отойду из этой кельи тесной. Нет, не на баснях подвиг проходил, Нет, полностью узнала плоть мытарства. Но, восхотев небесного боярства, Я жизнь сожгла, как ладан для кадил. От нищих, юродивых, прокажённых, Не тех, кто здесь в нарядной лепоте, От гнойных, но родимых во Христе, Я научалась радости сожжённых. И пламень свеч в моём дому не гас. Не медлила я в пышных вереницах. Но сиротам витать в моих ложницах Возможно было каждый миг и час. Но встала я за старину святую, За правило ночное, за Того, К Кому всю роспись дела моего Вот-вот снесу, как чаю я и чую. За должное сложение перстов, За верное несломанное слово, Мне ярость огнепальная царёва Как свет, чтоб чётко видеть путь Христов. В веках возникши правильной обедней, Здесь в земляную ввержена тюрьму, Я всю дорогу вижу через тьму, И я уже не та в свой час последний. Минуты службы полностью прошли. В остроге, и обёрнута рогожей, Зарыта буду я. О, Сыне Божий! Ты дашь мне встать из матери-земли.

Святый Боже

Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, Помилуй нас. Трисвятая Эта песня Душе явилась В великий час. Там, в Царьграде, В час, как с Проклом Толпа молилась, Земля тряслась. Юный отрок, Духом чистым, Вознёсся к Небу, И слышал глас. Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, Помилуй нас. В Небе ангел Пел с другими, Сияли хоры, Горел алмаз. Юный отрок Всем поведал, И песнь ответно С земли неслась. Чуть пропели, Стало тихо, Земля окрепла В великий час. Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, Помилуй нас.

Молитва каждого дня

Мне дорого простое сочетанье Немногих слов и крепкая их вязь, Где тонет грех, бессилеет страданье, И где невластен Бездны тёмный Князь. Благодарю Тебя, Великий, Сильный, Дремавший на тонувшем корабле, Меня понявший в час мой самый пыльный, Меня принявший, бывшего во зле. Насущный хлеб я каждый день имею, И день есть дней, со звоном брачных чаш. Мечта Господня. Как легко мне с нею. Я каждый день читаю Отче Наш.

Белое веянье

Кто, белый, там идёт от нас? Проблаговестил звёздный час. И Мать ушла. Ушёл Отец. На нём, на ней – один венец. Уходит в небо лик снопа. Сквозь вечер слышен стук цепа. Зерно к зерну, молотит цеп. Посев и жатва – путь судеб. Как нежен этот дух тепла. Овин. Гумно. Луна взошла. Благословенье, Светлым, вам, Что к вышним отошли полям.

Нет места тревоге

Нет места тревоге. Нет места унынию. Коль сам в Мирозданье ты создал себя, Взгляни же в Бездонность, в ту звёздную, синюю, И верь в своё сердце, свой подвиг любя. А если ты создан Другим, кто в Безбрежности Дал капле отдельность, а сам – Океан, Постигни, какой же исполнен Он нежности, Дав к правде вернуться, пройдя чрез обман.

Пред зеркалом

Два счастья, два тягучие страданья, Рожденье и падение звезды. В развитом свитке долгой череды Все числа ждут ключа для сочетанья. Где ключ? Где ключ? Ты слышишь ли рыданье Глубин Огня с потоками Воды? Всех белых лун опять растают льды Пред зеркалом полночного гаданья. Ключ! Ключ! Любовь есть первый верный вскрик Внемирности донесшееся пенье, Журчащий гром, взорвавшийся родник, – Пленительность щемящего влюбленья. Но Смерть верней в усладах уязвленья. Приди с ключом, всех чувств моих двойник!