Явье сердце, навья душа

— Чего кричишь?

А ей бы сказать, с чего, да только она не знала, как облечь ощущения в слова.

— Я будто леса коснулась, — с трепетом выдохнула Яснорада.

Кот фыркнул.

— Так лес это и есть.

— Нет… Самой сути его… Понимаешь?

— Не понимаю, — признался Баюн.

Яснорада хотела было объяснить — хотя бы попытаться, но кошачьи уши вдруг встали торчком, а глаза снова выросли до размеров маленького блюдца.

— Что? — перепугалась она.

Кто знает, что вообще ждать от дикого леса? Чего ждать от Нави?

— Слышишь? — шепнул Баюн.

Зажмурился, наклонив голову.

— Ничего не слышу, — почему-то шепотом отозвалась Яснорада. Все звуки, что до нее доносились — шелест листьев на ветру. — А что слышишь ты?

— Голоса.

И все. Будто это многое объясняло.

Из книг Ягой Яснорада знала о тех, кто слышал голоса. И были это люди или безумные, или одаренные. Последние слышали призраков, духов. Неужели те существовали и в Нави?

Яснорада, которая всю жизнь прожила на мертвой земле, не должна была их, невидимых, шепчущих даже не ей, бояться. А волоски на затылке все равно встали дыбом.

Баюн глянул на куст с алеющими на нем ягодами.

— Малина это лесная. Вкусная, говорят. Можно есть.

— Кто говорит?

И снова:

— Голоса.

Яснорада не стала его расспрашивать. Пока не стала. Странно, но тем, кто ее пугал, она отчего-то верила. Наверное, оттого, что слышал их Баюн. Она набрала ягод в подол, попробовала — сочные, сладкие. Коту предложила, но он отказался. Ягоды все-таки — не каравай.

Они продолжили путь. Через кусты волчеягодника, боярышника и орешника (все названия Баюн, который вдруг сделался ученым котом, подсказал). Через листву, что зеленым кружевом оплела стволы деревьев. Через родники с ледяной и такой вкусной водой, что оторваться от нее было невозможно.

В Нави Баюн стал на редкость болтлив. Он был словно слепой, что прозрел божьей волей и теперь спешил поделиться со всеми любой увиденной мелочью. Он рассказывал Яснораде обо всех деревьях, что они встречали, обо всех ягодах, которые клали в рот. И если поначалу она ловила каждое слово, то вскоре голова распухла от втиснутых в нее знаний и грозила расколоться, будто брошенный наземь переспелый плод.

— Дай передышку, — взмолилась наконец Яснорада.

Баюн обиженно замолчал.

Ночевали они на расстеленном толстом одеяле. Из нагретой солнцем земли понемногу уходило тепло, а в Баюне, что приткнулся к ее боку, оно жило постоянно. О кота Яснорада и грелась, уткнувшись носом в мягкую шерсть. И снова чувствовала то странное, что не могла завернуть в обертку из слов. Но что изменилось?

И вдруг она поняла: «Обереги Ягой». Те, что были сброшены с запястий и пальцев на пол подземелья. Те, что скрывали живую сущность Яснорады от взглядов Мораны, Кащея и невест Полоза. Обереги накрывали ее, словно вуаль — невесту, пеленой энергии пустой, мертвой. И без них Яснорада была что тот слепой, нежданно прозревший.

Она не вела счет минувшим часам, но подошва ее сапожек протиралась все больше, а лес все тянулся вдаль.

Яснорада снова попросила о привале — слабое, живое человеческое тело просило отдыха, воды и пищи. Ягая прошагала бы сотни верст без передышки и не устала бы. При мысли о Ягой заныло сердце. Как она там? Все еще встречает и провожает гостей? Думает ли о ней, вспоминает? Позади остался странный, неродной Яснораде, но… дом. Впереди темным пологом раскинулась неизвестность.

Яснорада присела в корнях огромного дерева, развернула скатерть-самобранку.

— Дуб это, — со странным теплом промолвил Баюн.

Знала Яснорада, что кошки Яви часто взбираются на деревья, но представить Баюна на дубовых ветвях не смогла. Да под ним самая толстая ветка обломится!

Баюн, размышляя о чем-то своем, опустился на задние лапы. Голова его оказалась на уровне росшего рядом куста, а сам этот куст доходил Яснораде почти до бедер. И когда Баюн так вымахать успел? Она вспомнила, как несла кота через Калинов мост. Сейчас не смогла бы пронести его и несколько саженей. Да и на руки едва ли подняла.

Кошачьи уши подергивались, будто в такт мелодии, которую слышал лишь он один.

— Голоса? — догадалась Яснорада.

Баюн кивнул с прикрытыми глазам.

— Тихие, напевные.

— И о чем поют?

— О девушке, что вышла из царства мертвого на окраину царства живого. — Баюн распахнул глаза с яркими золотыми зрачками. — Это же ты!

— Я, — ошеломленная, подтвердила Яснорада. — А можешь расслышать что-то еще?

Она не знала, кто шепчет на ухо Баюну и почему для нее самой остается невидим. Но если этот кто-то хоть немного знает о ней…

Кот сидел, зажмурившись, десятки ударов сердца. Потом сказал сокрушенно:

— Сотни голосов. Сотни историй. Но твоей среди них нет.

— Ничего, — прошептала Яснорада, проталкивая звуки через комок, снова появившийся в горле. — Ничего.

***

Когда рассвет пробился сквозь переплетения листьев, что изумрудным пологом склонились над их головами, Яснорада еще дремала. Разбудил ее странный звук, что с каждым разом становился все громче и настойчивее.

Кто-то ломился сквозь частокол деревьев. Хрустели ветви, сотрясалась земля, заражая ее своей дрожью.

— Кто это? — вскочив на ноги, вскрикнула Яснорада.

— Лесовик, — прошептал Баюн. И тут же: — Леший.

— К-кто он такой?

— Дух лесного простора он, истинный хозяин леса. Приглянешься ему — из леса выведет; если заблудишься, насыплет полные карманы ягод и грибов. Разозлишь — за ноги утащит и в лесную чащу с собой заберет. И будет бежать так быстро, что ступни твои изрежутся о верхушки берез и сосен. Всем в лесу он заведует. Волков он пасет, как мы — коз и коров.

— Баюн? — испуганно позвала Яснорада.

А кот все продолжал вещать каким-то стеклянным голосом — не мертвым, но и не живым.

— Видишь лес чистый — добрый там леший. А в дремучем, темном лесу, где земля чавкает под ногами, леший злой или вовсе упокоенный. Мертвый. В дуплах живет он, в старых корягах, но путь к нему лучше не ищи — заплутаешь. Затонешь навеки в болотной топи.

Баюн будто был… как же люди Яви это называют? В трансе. Произносил своим голосом чужие слова. Те слова, что ему нашептали.

Паника накрыла с головой, швырнула в черный омут. Яснорада не знала, чего боится больше — лешего или того, что Баюн, затерявшись среди бестелесных голосов, к ней уже не вернется. Он — последнее, что осталось у нее от прошлой жизни. Но прежде всего, он — друг.

— Баюн, пожалуйста, — дрожащим голосом попросила Яснорада.

Он услышал, отозвался — вскинул голову и заглянул в ее глаза.

— Прости, Яснорадушка… — Кот вздохнул. — Шепчут, что бежать от Лесовика нет толка.

— И что же делать?