Заклинатель снега

Меня душили слезы. Я схватила со стола нашу совместную фотографию и тоже отшвырнула ее, умирая при этом от боли.

– Как ты мог оставить меня здесь? Как ты мог меня бросить? У меня был только ты! Обманщик!

Надо было вырвать из сердца его улыбку, его взгляд, наши счастливые дни. Они причиняли слишком много боли, каждое воспоминание было подобно удару ножа.

– Ты должен был остаться со мной! – обвиняла я его сквозь рыдания. – Ты обещал мне, ты должен был остаться со мной! Где ты сейчас? Где ты летаешь, пока я здесь мучаюсь? Обманщик!

Дверь распахнулась. Послышались поспешные шаги. Они приблизились ко мне, рухнувшей на пол и раздираемой мучениями. Я впилась ногтями в ковролин, мир вокруг ходил ходуном.

– Айви!

Голос Джона мягко коснулся меня, как ласковая рука. Моя боль пыталась оттолкнуть этот голос, но сердце его узнало и откликнулось.

– Айви… – повторил он, опускаясь на колени рядом со мной.

Печаль в его голосе стала последним ударом. Я треснула, как лист стекла, и все мои душевные синяки и раны выступили наружу. Я не пошевелилась, когда его рука мягко скользнула по моим плечам.

– Это я, – прошептал Джон, – я здесь…

Я закрыла глаза, и Джон погладил меня по голове, прижимая к себе. Мне хотелось остаться на этом полу навсегда, в уютных объятиях, которые ужасно напоминали мне папины.

– Я… я тоже очень скучаю по нему, – нашел в себе смелость сказать Джон. – Мне его тоже сильно не хватает, Айви.

В голосе Джона я услышала свою боль, но его дыхание рядом с моим действовало как болеутоляющее.

– Мне не хватает его шуток. Остряк, он умудрялся во всем находить смешное. Он с детства был таким… Роберт умел видеть суть вещей… и не боялся трудностей. Иногда я узнаю его в тебе – в твоих жестах, в глазах, когда ты на меня смотришь. Ты очень на него похожа.

Онемевшая, я смотрела в пол, а Джон продолжал говорить:

– Я знаю о федеральных агентах. Мириам рассказала.

Я снова заплакала.

– Могу представить, что ты почувствовала. Айви, мне очень жаль…

– Мне хотелось бы, чтобы ты был рядом со мной, – прервала я его шепотом.

Джон слегка отстранился, чтобы посмотреть на меня, и я зажмурилась.

– Я все время злюсь… во мне столько ненависти. Я больше не понимаю, кто я, будто потеряла себя, – призналась я с болью.

И вдруг я поняла, какая я глупая, – все это время, день за днем, я никогда не оставалась одна – у меня был Джон.

Джон, который искал контакта со мной, Джон, который иногда смотрел на меня так, будто умолял меня сказать ему что-нибудь – что угодно, ведь тогда у него появился бы повод поговорить со мной. Джон, который любил меня как второй отец.

Я почувствовала, как слезы навернулись у меня на глазах, когда он наморщил лоб, тронутый моими словами. Он всегда меня понимал, а я этого не замечала. Если и был в мире человек, который заботился о папе так же сильно, как и я, то это Джон.

– Я здесь. – Его рука поднялась к моему лицу, он поколебался, а потом неловко потрепал меня по щеке. – Я здесь, Айви, и никуда не денусь. Обещаю!

Я опустила голову, и с моего носа упала слезинка. Я сглотнула горький комок, стоявший в горле, затем медленно наклонилась и… обняла его, уткнувшись лицом в рубашку.

Джон сидел неподвижно, пока я вдыхала его чистый запах и прижималась к нему, как ребенок. Джон крепко обнял меня, и я поняла, что он очень давно ждал этого момента.

– Спасибо, Джон, – сказала я, пока он держал меня.

– Знаешь, я очень сильно тебя люблю, – прошептал он взволнованно, – очень сильно…

И тогда я смогла это сказать. Прижавшись к сердцу человека, который ждал меня каждый божий день, я наконец нашла в себе силы ответить:

– Я тоже.

Так мы и сидели сколько-то времени. Положив голову ему на плечо, впервые за долгое время я снова ощутила обволакивающее родительское тепло.

– Джон, я должна тебе кое в чем признаться.

Его дыхание коснулось моего лба, и он спросил:

– Речь о Мейсоне, да?

Я кивнула.

– Мы… не очень хорошо ладим.

Сказать, что мы с Мейсоном «не ладим», все равно что ничего не сказать. Конечно, это было сильным преуменьшением, но Джон обожал сына, поэтому я не осмелилась нарисовать в красках правдивую картину наших взаимоотношений.

– Да, – пробормотал он, – я догадываюсь.

Я оторвалась от его плеча, чтобы посмотреть на него, и Джон вздохнул.

– Мейсон встретил тебя не так, как мне хотелось, несмотря на то что он знает про твою беду… Просто он пока не может справиться с собственными переживаниями. Не уверен даже, справится ли он с ними вообще когда-нибудь…

Джон задумался, словно подыскивал нужные слова, и я почувствовала, что он собирается дать ответы на мои незаданные вопросы. Я не осмеливалась спрашивать об их личной жизни еще и потому, что уважала слова Джона так же, как и его молчание. Вот и сейчас я молча ждала, когда он приоткроет маленькое окошко в свою прошлую жизнь.

– Мать Мейсона, она очень необычный человек. Как и твоя мама, Эвелин училась в Беркли. Там мы с ней и познакомились. Красивая девушка, умная, решительная… и очень амбициозная. Она мечтала сделать головокружительную карьеру, и поверь, для этого у нее было все. Она была блестящей в буквальном смысле. Эдакая сверкающая акула в океане возможностей.

Я слушала Джона молча, не подгоняя и не выспрашивая подробности.

– Когда родился Мейсон, Эвелин уже довольно успешно работала менеджером в известной автомобильной компании. В семейной жизни все было нормально, карьера шла в гору. Однако, будучи человеком проницательным и прозорливым, она все-таки упустила из виду одну деталь: не учла, что ее сын, в отличие от основного продукта ее компании, не машина. – Джон сделал паузу, затем продолжил: – Мейсон не всегда отличался отменным здоровьем. В три года он был хрупким и нежным ребенком, часто болел. Врачи говорили, что в этом возрасте у многих детей слабое здоровье, поэтому волноваться не стоит, при родительской заботе он вырастет сильным и здоровым. Мейсон не был трудным ребенком… Милый, ласковый и веселый. Как любой ребенок, он нуждался в терпеливом отношении, в заботе и любви. Он просто-напросто нуждался в матери, которая подолгу пропадала на работе.

Погрустневший Джон закрыл глаза.

– Когда Мейсону было четыре года, он заболел тяжелой бактериальной инфекцией легких. Когда все только началось, Эвелин сказала, что ничего страшного, учитывая, как легко он простужается, это определенно обычный кашель, который скоро пройдет. Я решил ей поверить, убежденный, что она лучше чувствует своего сына, и не стал звать врача. Когда температура повысилась, Эвелин стала убеждать меня в том, что она спадет, надо только подождать. Дело было в том, что первая госпитализация требовала присутствия обоих родителей, а времени на то, чтобы сидеть в палате с сыном, у нее не было. Помню, через несколько дней я отвез Мейсона в отделение неотложной помощи, потому что ему было трудно дышать. Он пролежал в больнице больше недели, а Эвелин пришлось пропустить важную командировку в Японию. Она рвала и метала, – прошептал Джон. – Кричала на врачей, обвиняла меня в том, что я ей ставлю палки в колеса, не поддерживаю ее и не понимаю, что она становится важным человеком и компания на нее рассчитывает. Впереди у нее безупречная карьера, а Мейсон мешает ей совершить восхождение к успеху. – Джон покачал головой. Его грустные глаза смотрели куда-то в пространство. – Я до сих пор помню, как она ушла. Мейсон схватил ее за юбку и молча плакал. Такой маленький, он пытался удержать маму, как будто его крошечные ручки действительно могли заставить ее остаться с нами. Он умолял не уходить, но она даже не оглянулась.