Завет Локи

«Эй, Попрыгунья, ты где?»

Руна, начертанная в небесах, постепенно расплывалась и меркла. Она и впрямь оказалась просто следом от пролетевшего самолета. Ну конечно, чем еще она могла оказаться? И меня опять охватили эти проклятые человеческие эмоции: ощущение униженности, беспомощность, стыд.

«Попрыгунья, отзовись, у тебя все в порядке?»

Молчание. Абсолютное молчание. Моя хозяйка, похоже, спряталась где-то в самой глубине нашего общего мысленного пространства, и перед собой я не видел ничего, кроме закрытых дверей и погруженных в глубокую тень коридоров. Но где-то там, за этими запертыми дверями, как мне показалось, слышались ее приглушенные рыдания.

«Слушай, Попрыгунья, извини, я же не знал».

Теперь в моей душе бушевала настоящая буря эмоций. К ним прибавились страх и мучительные угрызения совести.

«Попрыгунья, выходи. Мне правда очень жаль».

Я попытался заставить ее руки работать – взять ручку и начать писать. «Символ раковины означает… Символ раковины…» Но прежнее вдохновение к Попрыгунье не возвращалось. Ручка бессильно застыла у нее меж пальцев. Начатая фраза так и осталась незавершенной.

Я предпринял новую попытку, понимая, что все это почему-то очень для нее важно, в том числе и этот экзамен, при всей его абсурдности.

«Ну же, Попрыгунья! Давай! Проснись! Тебе же тест нужно закончить».

Но Попрыгунья, где бы она сейчас ни находилась, ни на мои призывы, ни на чьи-либо еще никак не откликалась. Я теперь мог сам распоряжаться и ее телом, и ее мыслями. Я снова посмотрел на лежавший передо мной листок с незаконченным предложением, и мне на мгновение стало не по себе. Я же понимал, как много этот экзамен для нее значит.

Наверное, я мог бы еще раз постучаться в разные запертые двери, попытаться выудить из памяти Попрыгуньи кое-какие необходимые знания. Вряд ли этот тест был таким уж сложным. Может быть, я и сам сумел бы его выполнить, но…

Но снаружи так ярко светило солнышко! И воздух был так сладок, и небо было такое синее, и все это обещало тысячи новых ощущений, тогда как здесь, в этом унылом зале, были только рабочие столы, ворчание кондиционера, гонявшего воздух туда-сюда, да сосредоточенное сопение экзаменующихся. А сидевший рядом со мной толстый мальчишка по имени Стив или Дейв все время тихонько пукал, видимо от волнения, и все пытался заглянуть в мои записи, хотя смотреть там, честно говоря, было практически не на что.

И я подумал: что ж, если Попрыгунья вообще не намерена со мной общаться, то с какой стати мне-то в этом унылом помещении торчать?

«Эй, Попрыгунья!»

Те же далекие рыдания.

Стив (или Дейв) снова пукнул. И это оказалось последней каплей в чаше моего терпения. Я с тоской посмотрел на далекое ожерелье горных вершин, над которыми в небе таяла давешняя «руна».

«Попрыгунья, выходи!»

Однако теперь даже рыданий слышно не было. Ну и пожалуйста! Можете меня расстрелять, но я встал, собрал вещички и вышел из аудитории.

Глава седьмая

Свобода! Ах, какое дивное чувство! Впервые после Рагнарёка я чувствовал, что стал самим собой, я был жив, бодр и во плоти. Я ощущал на лице тепло солнечных лучей; небо над моей головой раскинулось, точно сверкающий щит, а впереди я предвкушал целый долгий день, казавшийся мне подарком, который еще только предстоит развернуть.

И снова мне вспомнилась та белая руна в небесах. След от самолета – так назвала это Попрыгунья. Люди вообще с большим подозрением относятся ко всевозможным знакам, снам и предзнаменованиям, словно их можно убрать из жизни или просто в них не верить. Но тот рисунок в небесах все же явно был неким знаком, причем знаком очень важным.

Я медленно шел по улицам Молбри – сперва без какой бы то ни было конкретной цели, но потом цель у меня возникла, а вместе с этим возникло и желание поскорее до этой цели добраться. Насколько я успел понять, в дальнейших планах Попрыгуньи числилось: за ланчем обсудить с Эваном следующие экзамены, а затем отправиться в школьный спортзал и «поработать над брюшным прессом». Но поскольку в данный момент Попрыгунья в моей жизни отсутствовала, я сразу же от этих планов отказался и пошел прямиком туда, где можно было наконец-то поесть.

Там я обнаружил и шоколад, и тартинки с джемом, и пиво и, устроившись за ближайшим столиком, собрался всласть полакомиться. Но едва я успел открыть принесенные баночки и пакетики, как на меня налетел какой-то маленький сердитый человечек и сердито закричал:

– Ты что это делаешь, а? Думаешь, я ничего не заметил?

Я быстренько заглянул в тот раздел памяти Попрыгуньи, который был обозначен как ПИЩА, и обнаружил некую секцию, посвященную оплате. Очевидно, еда и питье здесь не всегда имелись в свободном доступе. В некоторых местах за такие вещи, как тартинки с джемом, нужно было платить.

Я пошарил в рюкзачке Попрыгуньи и вытащил то, что она называла кошельком.

– Извините, – осторожно начал я, – скажите, сколько это стоит? – Деньги, находившиеся в кошельке, были мне совершенно не знакомы; там встречались и бумажные деньги, и какая-то пластиковая карточка, и серебряные монеты. Я протянул сердитому человеку целую пригоршню серебряных монет, полагая, что этого наверняка должно хватить.

Он хмуро на меня глянул – кожа у него, кстати, была светло-коричневого цвета, – и спросил:

– Ты что, пьяная или обдолбанная? А ну-ка говори, сколько тебе лет?

Ответ на этот вопрос я знал:

– Семнадцать.

– Тогда тебе рановато пиво пить, – заявил он, отбирая у меня всю упаковку. – А за остальное с тебя девять двадцать. И учти: если я еще хоть раз увижу тебя в моем магазине, то немедленно вызову полицию. Ясно? – Отсчитав то, что ему причиталось, он швырнул остальные монеты к моим ногам и удалился, оставив меня в полном смятении.

– Неужели я слишком молод для пива? – невольно спросил я вслух.

Но и на этот раз Попрыгунья не откликнулась. Покинутое ею пространство заполняла странная, гудящая гулким эхом тишина. А что, если она ушла навсегда? – вдруг подумал я, и эта мысль, как ни странно, никакого особого удовольствия мне не доставила. Да и тартинки с джемом оказались какими-то вязкими и безвкусными. Но я, тем не менее, прикончил весь пакет и двинулся дальше, чувствуя себя виноватым и почти больным. Мне было совершенно очевидно: этот мир далеко не так прост, как я решил вначале.