Женщины

дров наломаем, попадем в туман

в трех соснах и напьемся из-под крана

живой воды. А мертвой – еще рано.

135

Булыжником мощен был старый двор.

Я вас привел как раз в его средину.

Он изменился. Стал наполовину

как будто меньше. Да и мельхиор

не украшал дверь низенького дома

в виде числа одиннадцать. Рукой

я мелом на стене, чей цвет какой

не помню был, нарисовал, влекомый

гигантоманией, в далеком уж году

цифру одиннадцать – квартиры номер. Жду,

136

когда картинка прошлого чуть четче

возникнет в голове. Ага, стоял

у дома абрикос, я, помню, рвал

чуть желтые плоды, довольный очень,

что это дерево как будто бы мое,

быть собственником было мне приятно,

никто не крикнет: «Ну-ка, лезь обратно,

такой-сякой…» И это придает

довольства вам, уверенности даже.

И я, как всякий частник, был на страже

137

своих владений. Как-то посадил

в том палисаднике дубки, - в Крыму, похоже,

так хризантемы назывались, может,

я ошибаюсь, - как же я следил

за ростом их! Как удивлялся – надо ж,

я посадил, не кто-нибудь, и вот

они растут, как странен этот ход

из-под земли растения, и вкладыш

в «Природоведенье» смотрел, чтоб отыскать

цветы, что я любил так поливать.

138

Квартира состояла лишь из кухни

с плитой, баллоном газа и столом,

и комнаты побольше, с потолком

беленым и неровным, в коей двух нет

свободных метра, только посреди;

а так предметы мебели впритирку

вдоль стен располагались – под копирку

не нарисую то, что я, поди,

уже забыл, но было так примерно:

у входа, у стены, был шифоньер, но

139

его переставляли иногда,

затем диван, где с мамою нередко

лежал я, обсуждая то отметки

свои за знания, то что вообще видал,

а мама задавала осторожно

порой вопрос о девочках, мол, кто

из них мне симпатичен? – Как никто?-

и я, преодолев свой стыд несложно,

раскалывался, чувствуя душой,

как сладко мне сейчас и хорошо.

140

У дальней стенки детская кроватка

стояла, где спала моя сестра.

Левее – печь, куда мы из ведра

совком бросали уголь, когда хатка

холодной становилась в зимний день.

О, ежедневный труд по выгребанью

золы из печки! Здесь уж пахнет данью

известной мифологии, где тень

Сизифова к бессмысленной обузе

была пригвождена, как, скажем, к музе

141

привязан я, замечу в скобках тут.

Поэтому я счастлив был настолько,

когда перебрались мы в новостройку,

квартиру получив, где подают

по трубам кипяток, чтоб батареи

отапливали комнаты, что мне

вам трудно описать восторг, и нет

уж слов тех в лексиконе, лишь идеи

теперь в моей витают голове,

и тех, пожалуй, три иль даже две.

142

Итак, у печки, возле левой стенки

кровать моя стояла. Где-то стол

еще стоял, но где – не помню. Пол

был деревянным, крашеным. Коленки

под одеялом подогнув, лежал

я на боку и засыпал так сладко,

особенно, когда смотрел украдкой

для взрослых фильм по телеку, - стоял

у ближней стенки телевизор, между

окном и дверью в кухню; я, надежду

143

питая не уснуть, пока пройдет

программа «Время», разлеплял глазенки

слипавшиеся, но едва колонки

шли титров фильма, как уже Эрот

выталкивал взашей Морфея. Мама

с дивана говорила: «Спи, Олег».

Я притворялся спящим, из-под век

смотря кино, где развивалась драма

любовная. Однажды видел я

грудь обнаженной женщины. Змея –

144

она же искусительница – жало

воткнула в грудь мою, и разлилось

по телу сладострастье, - словно гвоздь

горячий воткнут в сердце был – бежало

тепло по членам. Долго грезил я,

воображеньем гвоздь тот раскаляя,

и должен вам признаться, что когда я

ложился в детстве спать, то рой наяд

слетался к изголовью, - это было

едва ли не с младенчества. Вредило

145

такое сладострастье или нет?

Пожалуй, да. Ведь я сформировался

физически гораздо позже. Дался

период ожидания побед

любовных нелегко мне. Был великим

зазор между огнем моей души

столь ранним и тем телом, что спешить

созреть не собиралось, чтобы бзики

исполнить сладострастья. Потому

со временем зазор сей, к моему

146

несчастию, и послужил причиной

тех комплексов, что разрослись, пока

любовь, как в половодие река,

их не снесла, и я не стал мужчиной.

Но что же… Расскажу, пожалуй, вам

как девочка-художник повлияла

на облик мой. Как я сказал уж, Аллой

она звалась. Я в дом к ней, словно в храм,

порою заходил: сначала в арку

из вьющихся глициний, чьи так ярко