Женщины

сказала «здрасьте», на ходу ответил

я ей небрежно, хоть в душе заметил,

как теплая ударила волна

мне в сердце, как краснеют мои уши.

Но я прошел уж мимо, не нарушив

35

своей широкой поступи, успев

взглянуть на номер «Москвича», наверно

из Киева хозяева… Я первым

увидел бабушку, когда она, надев

бидончик на штакетину, смотрела

на куриц в огороде. Я ее

окликнул, вот она уже идет

ко мне; она немножко загорела;

халат без рукавов на ней, платок

на голове. Меня целует – чмок –

36

губами в губы. Эти поцелуи

я помню до сих пор. Тогда меня

они слегка смущали и, храня

радушность встречи и чуть-чуть смакуя

момент приезда, все-таки толчок

физического что ли отвращенья

испытывал я от прикосновенья

к своим губам губ бабушки, хоть мог

в душе корить себя за это чувство

брезгливости. И только, как ни грустно,

37

лишь после ее смерти понял я

значение такого целованья.

Не знаю, было ль в этом пониманье

чего-то большего иль просто так меня

она любила, но теперь я помню

ее не столько внешне, сколько – как

сегодня говорит любой чувак –

на генном уровне – настолько глубоко мне

запал в подкорку этот поцелуй.

И сколько бы не колыхалось струй

38

метафизических – как ни текло бы время –

я помню этот поцелуй… Ну что ж,

пора продолжить, хоть сказал я все ж

не так удачно, как, рукою темя

почесывая, собирался… Вот.

Итак, расцеловавшись после с дедом,

я шел на кухню, где меня обедом

кормила бабушка. Набив скорей живот

борщом вкуснейшим, курицей вареной,

я переодевался пред иконой

39

в окладе, рушником обвитой, что

в углу была подвешена просторной,

как мне казалось, спальной; через створный

проем оконных ставней, через штоф

с водой на подоконнике луч солнца

железных две кровати освещал

с перинами, каких уж не встречал

потом нигде, и никаких эмоций

не хватит, чтобы точно описать

как сладостно на тех перинах спать

40

мне было в детстве… На беленых стенах

висели фотографии времен

послевоенных в рамках за стеклом

иль без стекла людей, чью кровь я в венах

своих носил: дед с бабкой, тетка, мать

в красивом платье, с сумочкою модной,

немножко модница, но все-таки с природной

застенчивостью на лице; вот рать

в военных кителях: то мои дядьки,

брат дедушки в медалях весь… На шаткий

41

и легкий стул одежду я бросал,

вдыхая слабый запах нафталина

в прохладной комнате, и поскорее мимо

трюмо, где отражение искал

свое на миг, алоэ в деревянном

и крашеном горшке, что у окна

стояло коридора, мимо на

столе стоящих фруктов с постоянным

семейством мух над ними и вокруг

на маленькой веранде, об порог

42

нечаянно споткнувшись, выбегал я

на улицу, где жарко было, шел

на кухню к бабушке ей сообщить, что, мол,

иду гулять к Сергею; чуть стегая

коленку прутиком, я к брату через парк

шел быстрым шагом, чахлые деревья

не закрывали от меня деревни

по курсу прямо, позади фольварк

остался деда, пляж песочный, море,

сидящие мальчишки на заборе

43

кинотеатра летнего, но я

назад уж не глядел, глядел налево,

где был пансионат: играла дева

в настольный теннис с дядькою; меня

игра манила, но сначала – к брату.

Я дальше шел, глядел на провода

возле дороги, ласточки всегда

на них сидели; курослеп и мяту,

траву и повилику ел баран,

с кривою палкой рядом мальчуган

44

сидел на камне, цыкая сквозь зубы

слюною, отрешенный словно скальд.

На пыльный по обочинам асфальт

я выходил через кусты и грубый

мат мужиков поддатых чуть меня

смущал. Но, перейдя дорогу, видел

я тетки двор, беседку, в коей, сидя

за столиком, обедала семья

курортников. Но к тете Вале позже

зайду я как-нибудь, сейчас к Сереже,

45

он жил в конце сей улицы. По ней

я шел по грунтовой дороге, чаще

к дворам теснясь, чтоб скрыться от палящих

косых послеполуденных лучей

под кронами акаций или вишен.

На небе тучек не было, один

во все концы разлит ультрамарин

был в небе; хорошо порою слышен

был фраз набор иль реплик во дворах.

Собаками облаянный, что страх

46

порою нагоняли, подлетая

к воротам и просовывая под

воротами оскаленный свой рот,

я, наконец, входил, где голубая

была калитка, в затененный двор,

где вдоль дорожки у оградок плинтус

шел из бетона, где ряд кипарисов

стоял в тени ореха; сквозь узор

его тяжелых листьев еще ярче

светилось небо и казалось жарче

47