Жиголо

– Ты все-таки хочешь маленький домик?

– Я хочу тебя...

И мы оба начинаем плавиться в янтарном солнечном свете любви, превращаясь в плазменную подвижную массу, чтобы после взорваться в оргазме вечного счастья.

... Вечером мы отправились в ресторан, где мне предложили работу тапером. Дело в том, что старый пианист по прозвищу Гоу решил пойти на пенсию. То есть он заработал на маленький домик с палисадником и ему захотелось пожить для души. И я должен был занять его место.

В ресторане бушевала стихия праздника. По залу летали воздушные шары, пенилось шампанское и лоснились щеки.

– Великая жратва, - поморщилась моя любимая.

– Как говорится: по барабану и палочки, - примирительно проговорил я.
– Люди отдыхают.

– Отдыхают?
– передернула плечами.

– Сейчас будет выступать великий Гоу, - сказал я и захлопал в ладони: к роялю спешил упитанный и чуть притомленный мужчина, похожий на бюргера.

Он поклонился публике, сел за белый рояль.

Полонез! Маэстро играл шопеновский полонез, и без всяких сомнений, его руками водило по клавишам Божественное провидение. Потом раздался последний аккорд - и публика забушевала:

– Гоу-Гоу-Гоу!

Маэстро, сдержанно поклонившись, удалился за кулисы.

А между столиками шел вальяжный Хозяин ресторана. Одет был во всем белом. Более того, Хозяин был альбиносом и его алебастровые глаза таили зашифрованную опасность.

– Ну-с, друзья мои! Как наш праздник!
– наступал, потом сел за столик, по-хозяйски осмотрел Анну.
– Вы прелестны.

– Спасибо, - улыбнулась любимая.

– Как вам мой великий Гоу?
– спросил Хозяин.
– Я всегда чувствую великих. Я открываю звезды и новые миры, - похлопал меня по плечу. Догадываешься, о ком речь?

– Трудно догадаться, - неприятно хихикнул я.

– Публика любит музыку...
– начал было разглагольствовать Хозяин.

Анна прервала его:

– Во время приема пищи, - и поправилась.
– Во времена приема пищи.

– Что?
– обиженно вскричал Хозяин.
– Между прочим, музыка - это шум, который дорого стоит, - полномочным взглядом обвел свой ресторан.
– За все надо платить, господа!
– Указал на жующую публику.
– На сытый желудок всякий музыку любит!
– И снова хлопнул меня по плечу.
– И вашему брату сладкий кусок достается, не так ли?

Я неопределенно пожал плечами и спросил:

– Можно встретиться с великим Гоу?

– А почему бы и нет, - оживился мой работодатель.
– Хотя могу откровенно сказать: невыносимый характер. Фантазии всякие, - выразительно покрутил пальцем у виска.

– Любопытно, - сказал я на это.
– Кто слишком высоко взял, тот не закончит песню.

– Вот именно, - фыркнул Хозяин.
– Или закончит фальцетом.
– И сделал широкий жест в сторону кулис.
– Прошу!

За кулисами наблюдался привычный мир балагана, непостоянства, декламаций и нахальства. Сновали нагие девушки варьете. Тайком курила старая клоунская чета. На декорациях спал молодой художник-гей. Капризничал тенор.

У дверей гримерной мы остановились. Хозяин постучал в косяк:

– Гоу!
– и открыл дверь.

Гримерная была буквально завалена цветами. Казалось, что слой цветочной массы, как сено, покрывал весь пол. У столика сидел уставший бюргер. Увидев нас в зеркалах, он плаксиво вскричал:

– Ну вот!.. Сколько просить: без стука не входить!

– Мы стучали, - заметила Анна.

– Стучать тоже надо уметь, милая моя, - сказал старый тапер со значением.
– У нас общество людей, умеющих стучать. А о душе мало кто думает.

– Не умничай, Гоу, - вмешался Хозяин.
– Ты же знаешь, я не люблю этого.

– Он не любит!
– взвился великий Гоу.
– Да, ты кто такой! Ты - червяк передо мной! Я из ничего создаю что-то, то есть музыку! А ты?

– А я создаю тебя, - рявкнул Хозяин.
– Но ты мне осточертел! Пошел вон!.. Думаешь, тебя некем заменить - ошибаешься, - указал на меня.
– Я из него сделаю звезду! Он будет у меня гвоздем программы! Гвоздем сезона!

– Я не хочу быть гвоздем программы, - промямлил я.
– И сезона тоже.

– Почему это?
– вскинулся Хозяин.

– Потому, что и гвоздь сезона бывает ржавым.

Через несколько дней я лежал в комнате и смотрел в потолок. Я подписал контракт на работу в ресторане, несмотря на то, что не хотел его подписывать. Так получилось, что подписал, и теперь лежал в комнате с больной душой и думал о чем-то своем. Потом появилась Анна, она была в вечернем платье:

– В чем дело, любимый?
– удивилась.
– Мы уже опаздываем.

– Куда?

– Прекрати издеваться, - погрозила пальцем.
– Твой фрак готов, маэстро Хоу!

– Хоу - собачья кличка, - сказал я.
– Мы теряем души и нас называют, как собак.

– Прекрати, - топнула ногой Анна.
– Надо было раньше думать.

– Я вот и думаю: не послать ли к черту этого Хозяина, этот город, этот мир...
– Почему ты это хочешь сделать?

– Скучно так жить, родная, - признался я.
– Жить без души.

– А без мозгов весело?
– заплакала.

– Не плачь, - поцеловал теплую отмель её глазниц.
– Великие платят за искусство жизнью, маленькие зарабатывают на жизнь.

... И я играл - я был мертвый, но я играл, как живой. Играл нечто вульгарное. Меня объявили гвоздем сезона и я бил по клавишам со всей ненавистью, на которую только был способен. И пот слепил мне глаза. Или это были слезы? Не знаю. Я знал лишь одно, пока я играю, я живу. Когда музыка закончится, моя душа уплывет в небесный океан, потому, что души гениев не хотят жить в грудных клетках маленьких людей.

Через несколько дней или, быть может, лет я бродил по парку. Там были деревья, они были чужие, но тоже ветвями петляли в небо.

Потом увидел автомобиль - это было хромированное чудо с белым кожаным верхом. Полудрагоценный реликт катил за мной. На его заднем сидение возлежал Хозяин и пил из бутылки молоко. Я приблизился к авто и спросил недружелюбно:

– Ну? Чем могу служить?

– Прелестно, - хохотнул Хозяин.
– Я несу убытки из-за вас, молодой человек, а вы меня ещё спрашиваете?

– Я больше не буду играть, - сказал я.
– Рву контракт.

– Вот как!
– воскликнул Хозяин.
– Почему, смею спросить?