Злые компаньоны

— Знаешь, — сказала мне Энн, — нам эта девушка пригодится. Работать ты не хочешь, мне этого не надо, но она умеет трудиться. Мы пристроим ее.

— Пристроим ее? Ты спятила.

Полетт не участвовала в этом разговоре. Энн ногтями исцарапала бы ей лицо, если бы она посмела. Мы больше не говорили об этом, но вопрос был решен — у нас появилась новая возможность заработать себе на пропитание. Конечно, иногда ей придется дать хорошего пинка, но остроносыми туфлями, которые я мог бы купить за ее серьги, мне это сделать будет нетрудно.

— Пойдите обе почистить зубы, — сказал я.

Мы собирались играть в «Мама, можно?». По неизвестной причине мне захотелось, чтобы у обеих были чистые зубы.

В ванной обе наклонились над раковиной, словно девушки из общежития, и одновременно чистили зубы. Я был внимателен к ним, зная, что послушание этих девиц зависит от их хорошего настроения. Пока обе чистили зубы, я рылся в просторном шкафчике Энн с лекарствами. Я впервые заглянул туда, и это оказалось интересным делом. Там лежал целый ряд новых лекарств, только что прибывших из аптеки, — зубная паста, ржавые лезвия окрашивали стеклянные полки, ополаскиватель для рта. «Энн, у тебя неплохие запасы».

Мне пришло в голову заставить девиц отведать понемногу от всего этого запаса, но они согласились только с условием, что я сделаю то же. В конце концов я пошел им навстречу просто, чтобы увидеть, каких новых высот мы можем достичь.

— Сначала вазелин, — сказала Энн. Я разделся, и мы извели две банки вазелина, чтобы полностью намазать тела друг друга. Затем, вооружившись стаканами с водой, мы начали открывать бутылочки и без разбору проглатывали по одной пилюле из каждой. Зеленые, розовые, синие, особенно белые, все они без размышлений отправлялись в рот. Когда с этим было покончено и наши желудки надулись от воды, которой запивались пилюли, мы отправились в спальню полежать. Почему-то пол показался самым удобным местом. Мы легли и немного покатались, но вскоре нам стало столь неприятно, что хотелось лишь лежать на спине.

Я положил руку на бедро Полетт и вяло провел вверх и вниз по намазанной вазелином поверхности. Энн взяла в руку мои яички, но это скорее всего была машинальная реакция, нежели что-то другое. Вдруг она сдавила их, и я подпрыгнул. Энн выворачивала свои внутренности, порождая ужасные звуки. В желудке у меня горело, и тут моя голова начала биться о пол. Я не мог удержать ее, несмотря на боль. На нас всех набегали волны тошноты: я видел, как они надвигаются через мрак. Я так представлял себе приступ эпилепсии — вскоре мое тело неудержимо задергалось, как у человека, которого пытают электричеством. Полетт была единственной из нас, на ком все это, похоже, никак не сказалось.

Случился самый острый, до сих пор неиспытанный оргазм, бледно-розовое возбуждение охватывало все мое тело, но кульминация не наступала. Несмотря на дергавшееся тело, блуждающие мысли, мне отчаянно хотелось освободиться от спермы.

— Полетт… трахни меня…

Полетт впоследствии скажет, что внутри у нее тоже все горело, но она тут же оседлала меня и зависла на мне, пока я дергал бедрами с такой силой, что не сомневался — мой член пронзит ее до самых легких. Я кончил в считанные секунды, мое тело содрогалось с такой силой, что Полетт слетела с меня прямо в слизь, которую извергла Энн. В то же мгновение выстрелило мое заднее отверстие, мой сфинктер взбесился, и я перепачкал дерьмом весь пол.

Мы лежали так до рассвета, а проснулись окоченевшие и с ног до головы перепачканные в дерьме. Однако нам удалось улыбнуться.

Глава шестая Темный парк

Жизнь стала гораздо проще, будто живешь на кровати, которая плывет в оранжерее, где солнце светит целый день. Энн никогда не спрашивала: «Ты доволен?» Ответ все равно был бы утвердительным. Впервые в жизни я чувствовал, что живу и являюсь такой же частичкой Вселенной, что земляной червь или кусок грязи на подоконнике.

Я бросил попытки разобраться в себе, решив, что сиюминутные ощущения важнее понимания. Вот и все. Я больше не старался понимать. Иногда я задумывался об Энн, не понимая, что делает ее такой крутой, такой умной; разумеется, я не стану спрашивать ее, опасаясь, что она может сбежать. И Энн стала мне гидом, партнером и источником энергии.

Я перестал принимать ванну или бриться. Я чистил зубы, потому что мне нравилось ощущение, которое давала зубная паста, но все остальное было выброшено за борт, любой атрибут будней, цивилизации, протекавшей с девяти утра до пяти вечера.

А Полетт пошла работать, ища для нас клиентов. Энн и в самом деле руководила ею, а я оставался в квартире, ходил совсем голый и заботился о клиентах моей наставницы. Я был чем-то вроде работника пункта обслуживания, выполнявшим просьбы клиентов Энн, пока та ходила по улицам, представляя Полетт. Грязь запеклась на мне, но Энн даже не обращала внимания на запах. Я думаю, что ей он доставлял удовольствие вкупе с переменой во мне, причиной которой она стала. Нет ничего более возбуждающего, чем хотя бы на время обратить кого-то в свою веру.

Полетт совершенно изменилась, когда Энн разобралась с ней: дешевый, прилегающий свитер, широкие брюки яркого оранжевого цвета, прическа с начесом, яркое, словно обхваченное твердым лакированным панцирем тело сулило все услады разврата. Исчезли костюмы, дорогие блузки, скромные духи и украшения. Появилась совсем другая женщина, которая не мыслила жизни без секса и без особых знаний, которые ей передала Энн через траханье. Энн привила ей привычку — каждую ночь трахаться с новым мужчиной, — от которой та не могла избавиться. Она поддерживала нас и временами развлекала.

Как раз в то время, когда регулярно поступали деньги, я обнаружил, что у Энн есть маленькая вредная привычка, хотя та и не влияла на нее. Она хотела, чтобы я освоился с этой привычкой, я какое-то время шел ей навстречу, но затем отказался, ибо мог добиться того же гораздо проще. Все дело в отношении.

Я обнаружил, что надо всего лишь улечься среди наших грязных простыней или провести некоторое время в ванной, нюхая собственные экскременты, чтобы испытать то же чувство, какое она достигала с помощью наркотиков. Я делал все, что угодно: глазом не моргнув, чесал свою задницу, ковырялся в носу, громко выпускал газы из кишечника, рыгал — какие мелкие непристойности.

Поздно ночью я начал ходить в парк, надеясь встретить какое-нибудь новое ночное животное. Ни одно не объявилось, однако парк ночью приносил новые услады моему организму; сначала я сидел на скамейке и просто смотрел в небо, придумывая рассказы о звездах, которые я мог разглядеть, поскольку ничего не знал об астрономии. Через несколько ночей я изменил поведение и стал лежать на земле. Я мог не опасаться патрульных копов на маленьких мотороллерах и наблюдать за происходившим (это было фантастично), сам оставаясь невидимым. Но большую часть удовольствия мне доставляло не это; я получал его, всего лишь лежа на чистой, прохладной траве, катаясь на ней, пачкая лицо грязью. Запах железа, иногда едкий, иногда сладкий, возбуждал меня.