125 rus

автомата, курю. Она как выдернет у меня сигарету прямо изо рта! При всех! Давай меня

лечить: «Тебе сколько лет, чтобы курить!». Ну, я разозлилась, понятное дело, давай

огрызаться: «Мне-то всего восемнадцать, а тебе сколько лет, чтобы при всех на меня

кидаться?». Тут она так медленно повернулась, прямо в глаза смотрит и чуть ли не

шипит от злости: «Мне, между прочим, уже тридцать два года! Поживи с моё, тогда

будешь дерзить старшим». Подумаешь, какая фифа! Вот у меня и засела идея дожить

до собственных тридцати двух, а потом показать ей, где раки зимуют. О да, я ей все

мозги вынесу! Только самое смешное то, что, когда мне будет хоть пятьдесят лет,

Мира останется тридцатидвухлетней. Это я вам точно заявляю. Не верите, спросите у

мамы или тёти. Они через это сами прошли. Они знают.

А сейчас между нами разница в десять лет, я совершеннолетняя уже по всем

европейским, российским и американским меркам. Но ей наплевать. Например, мы едем

покупать патроны или еще что-то в этом роде. Едем в оружейный магазин. Мира у нас

охотница. Только на охоту она не в тайгу с ружьем ходит, а в город с пистолетом. Это

меня не касается. Вас тоже. Короче говоря, приезжаем с ней в магазин, я говорю: «Мир,

давай я в машине останусь, а?». Она тащит, и тащит меня туда, хоть я и не хочу. Вот

заходим в помещение, я стою в дверном проеме, такая высоченная и тощая, как каланча.

Уши заткну плеером. А Мира вся из себя такая кокетка, одну ножку на другую закинет,

пухленькая, улыбчивая, рыжую прядочку на пальчик накрутит и смеется, улыбается.

Продавец как ее издалека приметит, тут же самые лучшие патроны из подсобки

притащит, распушится от гордости, весь пунцовый прямо, да нахваливает свой товар.

Такое убогое зрелище эти двое представляли, скажу я вам по секрету. Я скорчу

физиономию и стою в углу этой лавки, музыку в наушниках слушаю, делаю вид, будто мне

глубоко фиолетово на всё. Только одно мне непонятно – ну хочешь ты похихикать с

оружейным торгашом, ну меня-то зачем с собой брать? Мне больше удовольствия

доставит в машине на большой громкости музыку послушать. А Мира будет ворчать:

«Мало ли что с тобой случится», и опять потащит меня на привязи по своим делам.

Она постоянно заставляет меня есть и после того, как я поем, запирает туалет и

ванную на два часа, чтобы я не сблеванула. Думает меня перехитрить. Мира ничего не

знает о причине моей голодовки. Она никогда меня не поймет, она слишком узко мыслит

для этого. Еще она не выпустит меня из дома осенью без шарфа-шапки-перчаток и

прочих шерстяных колготок. Она заставляет меня каждый день съедать по ложке

женьшеневого меда. Говорит, что женьшень – панацея от всех болезней.

Они созвучны, эти слова – «пан-цуй» и «панацея»… У женьшеня много других

названий, как говорит Мира. Среди них «корень жизни», «удар бессмертия» и «чудо

мира». Мира постоянно повторяет, что женьшень – одна из причин, постоянно

возвращающих ее в Приморский край. Здесь он растет в тайге в диком виде, а те же

китайцы и корейцы его культивируют… Так вот, дома у меня всегда был корень

женьшеня, стоявший в банке липового меда. Мира заказала два корня у дяди Володи из

Арсеньева. Второй она опустила в маленькую бутылку с водкой, и, спустя некоторое

время, от водки там не осталось и следа, вместо нее получилась какая-то панцуйная

настойка, которой можно один раз протереть рану, и на следующий день рана

затянется, а то и вовсе исчезнет…

У Миры был муж, Жан-Батист. Только он к нам приезжал очень редко. Помню, что

он всегда хромал на левую ногу. Говорили, что у него протез вместо ноги. Он громыхал. Я

имею в виду протез. Такой звук был, будто эта искусственная нога из железа сделана.

Скорее всего, он был на войне… Где же он еще мог потерять ногу? Они с Мирой не из

тех людей, которым поезда отрезают конечности. Они же страшные милитаристы,

ходили всю жизнь и гремели своими пушками.

Они частенько созванивались, когда Мира была у нас. Чтобы связь не пропадала, она

поднималась с трубкой радиотелефона на пятый этаж в подъезде и там говорила с

мужем. Обычно это было часов в одиннадцать вечера. Однажды она вернулась в нашу

квартиру после такого телефонного разговора, села в кресло и в никуда выдохнула:

«Merde!» Я рассмеялась, потому что уж это слово знала точно. А потом выяснилось,

что ей позвонили сообщить о смерти Жан-Батиста. Причем он как-то не сказать что с