Анархист
Шрифт:
– Ну!
– не выдержал полковник.
Вадим перевел взгляд на начальника УВД, попытался улыбнуться. Похоже, получилось.
– Да по тебе психушка плачет!
– разъярился полковник.
– Ему вышка светит, он лыбится!
Полковник сдвинул брови, пошевелил ноздрями.
– Значит так, Нестеров...
Вадим закрыл глаза. «У тебя отсюда только два пути...». В опоенном морфином мозге возникали несерьезные ассоциации.
– Может ты меня плохо понимаешь, Нестеров? Хочешь поговорить с матерью?
В глаза ударил белый свет, черная гора справа обросла деталями: венчик волос, щетки бровей, мясистое лицо, складка второго подбородка, широкая грудь,
Гора выросла, полковник направился к двери.
– Галина Николаевна, пройдите к сыну!
Мама! Вадим почувствовал, как набухли глаза, окружение расплылось. Он сморгнул слезы. Ничего, мама удивительная женщина — умная, она все поймет.
– Вадим, что же ты наделал.
– мама села на место полковника, по лицу текли слезы, глаза красные, темные мешки под ними.
Вадим, глядя матери в глаза, еле заметно покачал головой.
Это можно назвать телепатической связью, можно — интуицией, объяснение возможно только одно — органы чувств фиксируют мельчайшие детали, мозг расшифровывает значения и последовательность, код пишется опытом и временем. Ничего удивительного, когда настолько близкие люди, как мать и сын, понимают друг друга без слов.
Мама также покачала головой. Вадим улыбнулся. Значит, все в порядке.
Позже, на свидании в зоне, мать рассказывала, как той ночью домой прибежал Артем. Он рассказал, что счел нужным. Вместе они продумали, насколько в тот момент позволяли обстоятельства, дальнейшую стратегию.
Полковник за спиной матери явно почувствовал неладное.
– Вы говорите, на меня не обращайте внимания.
И мать и сын чуть улыбнулись.
– Так!
– громыхнул полковник.
– Все ясно!
– Конвой! Уведите!
В палату вкатился усатый сержант, выпучил глаза на полковника.
– Уведите женщину.
– Значит так, - продолжал полковник, уже не скрывая злости, - есть два варианта. Первый: в связи с открывшимися обстоятельствами мы передаем дело в подследственность ФСБ, тебе накручивают полный букет — от покушения на представителя власти, тут и губернатор и наш участковый, до организации преступного сообщества с целью свержения государственной власти. Даже если процесс будет освещаться прессой, героя из тебя не сделают, можешь поверить. Зато матери нервы так истрепят, раньше срока в могилу сляжет. Все твое окружение - друзей, коллег, одноклассников — под микроскопом исследуют. Самого так представят, что их дети еще ненавидеть будут. Ты сам на себя посмотри: был здоровенный качок, а теперь лежишь с отрезанной селезенкой, инвалид на всю жизнь. Хотя что я несу, жить тебе осталось два понедельника: из палаты в тюрьму, приговор, стенка. Ради кого? Ты хоть слушаешь?
Вадим лежал с открытыми глазами, с неподвижным лицом. Казалось, слова не производят никакого впечатления, но прибор, меряющий пульс и давление, уже дважды резко менял значения. Полковник, к счастью, этого не заметил.
– Второй вариант: ты сотрудничаешь с нами, мы представляем прокуратуре материалы так, что зарезал ты знакомого участкового по личным мотивам, встретив случайно в подъезде. После задержания у тебя случилось прободение язвы желудка, некоторое время пробудешь в тюремной больнице. Если все будет как надо, получишь пятнашку, выйдешь, еще мать жива будет, свою жизнь время будет устроить.
На этот раз диаграмма на экране прибора не изменялась.
– Что от тебя требуется: чистосердечное раскаяние во всех преступлениях. Про участкового понятно, на этом тебя задержали,
еще нужны показания об уничтожении имущества возле кафе «Генацвале» - спишем на хулиганство или бандитские разборки, заметь, про листовки я не говорю. Потом — нападение на бизнесменов. И, разумеется, назвать подельников. Кого-то оставим свидетелями, кого-то привлечем, конечно, но срока получат минимальные. Я думаю, они поймут, если настоящие друзья.Вадим уже не сдерживал улыбки, хотя в животе начался пожар.
– Что?!
– у полковника раздулись ноздри, мясистое лицо еще больше покраснело.
– Смеешься! Хорошо, я тебе устрою цирк!
Полковник навис горой, сквозь больничный запах Вадим почувствовал сомнительный аромат настоящего полковника: смесь мужицкого пота, водки и табака. Начальник УВД с минуту водил глазами по лицу анархиста.
– Для всех было бы лучше, если бы ты сдох.
В последующие дни Махно испытывал чудовищные боли. Не сдержавшись, попросил обезболивающее. Доктор в марлевой повязке с минуту смотрел на больного, потом повернулся и вышел. Лишь несколько раз приходило облегчение. Каждый раз у кровати была медсестра, лица Вадим не запомнил. Догадался, женщина колола наркотики вопреки указаниям сверху. Тогда Вадим научился не чувствовать боль, просто вспоминал действие наркотиков и улетал в другой мир, разрывая связи рецепторов.
«Было бы лучше, если бы сдох». А вот хрен вам всем! Удовольствие вам доставить? Иногда воображение не помогало, купаясь в поту, видя перед собой черные круги, Вадиму хотелось отключиться навсегда. Он сжимал зубы до крошева эмали, вспоминал полковника и Мокшанцева: «Нельзя! Надо жить!»
Много лет спустя Махно, не называя соратников, рассказал историю Вальтеру. Они сидели в огороженном одеялами углу, пузырилась вода в банке, храпели зэки в камере. Вальтер вынул кипятильник, вытряхнул в банку пачку чая и задал несколько вопросов. Несколько минут молчания и аббат Фариа местного розлива, прихлебывая чифир, вынес вердикт:
– Не расстреляли тебя, сам уже понял, потому что Ельцин перед западом рисанулся, мораторий на казнь объявил. Мусора мусор из избы никогда выносить не будут.
– Вальтер рассмеялся.
– Видишь — этот, как его, каламбур. Не стали мусорки местные политическую историю раздувать, а вдруг кгбэшники на них самих чего накопают. Тем более у них башка болела, чего напуржить, типа утром в передаче ты здоровый, а днем тебя из ментовки на скорой в больничку кишки резать. Это не пару синяков поставить, а потом сказать при задержании получил. А мамка у тебя толкового адвоката наняла: водила-свидетель видел пацана, который из подъезда выбегал, стало быть, и он мог мента зарезать, а ты ни да, ни нет. Ты говоришь, в психушке тебя держали? Экспертизу всем делают, но не всех месяцами в дурке держат, хрен его знает, чего тебе написали. Скорее всего, не хотели волну гнать. А про этого мусорка, Мокшанцева, я слыхал от людей. Живодер. Говорят, у него то ли папаша, то ли дядька генерал милицейский.
– Ну, здравствуй пока, сука. Только ради тебя выжил.
– повторил Махно.
Катя достала ребенка из кроватки, Гоша начинал покрикивать, требуя, как иногда выражался муж, законной пайки. С натуральным кормлением возникли проблемы, приходилось разбавлять пайку очень недешевыми, надо сказать, заменителями. С ребенком на руках Катя прошла в кухню. Седьмой час, пора ужинать.
Дима сидел за столом, рассматривая железные детальки, словно пытаясь их сдвинуть силой мысли. Приглядевшись, Катя сообразила, части какого механизма эти детальки.