Атрак

Путь бога войны сопровождался глубокими мыслями и великими наблюдениями. И направлены они были на этот мир, что он созерцал воочию. Всего того, что в те мгновения познал тарелон, передать словами не получится, ведь мысли его велики и непостижимы для человечьего понимания. Но, чтобы приблизиться к его помыслам, приложу я все старания и попытаюсь описать то немногое, что может быть понятно чтецу.

Оглядывал воитель округу, и всё обнажалось его взору, и ничего не было укрыто от него. Был этот мир нов и не изведан для молодого томелона, как словно он впервые увидел всё это пред собой. Подобно тому, как малое дитя дивится всему, так и томелон глядел на всё с интересом, проникая в сущность и распознавая суть замыслов. Привыкал Дракалес к тому, что его окружает, но всё же в сердце его рождалось отвращение ко всему увиденному, ведь естество этого мира навеивало покой, усыпляло, заставляло отложить все деяния и предаться забвенному покою. Ему же, выросшему в пределах мира войны, где гнетущий дух сражения лишь пробуждал желание к деянию, понуждал сражаться и действовать, был ненавистен противоположный духу сражения дух мира. И ваурд, закалённый духом Атрака, не поддавался духу покоя и удерживал свой разум в боевой готовности, желал идти и никогда не останавливаться. Война была заложена в сердце его с самого сотворения, и стремление к победе появилось с самого начала его существования, так что ни одно влияние, ниспосланное на бога войны, не собьёт его с толка и не обратит в беспомощного раба своих желаний. Кровь томелона взовёт к нему во всякий раз, будь он хоть объятый забвением и забытьем, и, ощутив неутомимую тягу к боевым деяниям, Дракалес воспрянет и станет далее нести смерть и разрушение, как это подобает истинному богу войны. Но этого ни в коем случае не произойдёт, ведь в боевой мудрости бог войны никому не уступит своё законное место, а всякому ведомо, что мудрость есть некое предвидение, когда обладающий даром мудрости видит впереди себя опасность иль недуг и укрывается, не успев попасть в их тенёта.

Мир с каждым новым шагом, сделанным томелоном, становился всё более неведомым, более экзотичным и диковинным, навеивал всё больше вопросов, нежели давал ответы. Первое, что изумляло его, было дерево. Подошёл к одному такому исполину ваурд и прикоснулся, ведь увидел парадокс в этом творении неведомых богов. Но и прикосновение не дало желанных результатов. «Мёртвое ты, — заговорил с деревом Дракалес, — Иль живое, отзовись» Но ответом был только шелест ветра, когда как птицы страшились петь в его присутствии. Видел тарелон, что внутри древесного ствола зиждется нечто, напоминающее жизнь, потому и понял ваурд, что оно живое. Но смущало его то, что вкопано оно в твердь земную и не бежит от духа боевого, а также безмолвствует в ответ на вопросы гостя. Поглядел немного на непонятный живой столб, растущий из земли, да и пошёл себе далее принц Атрака, в мыслях пытаясь припомнить все рассказы Лиера о других мирах, чтобы понять, с чем ваурд имеет дело. Но тщетны были его труды, потому-то, немного погодя, отстранившись от раздумий тяжких, начал он следить за дикими животными, что окружали его и старались держаться подальше. Многое было им познано. Одни издалека взирали за могучим воителем и не ощущали себя в безопасности, ведь то и дело ловили на себе зоркий глаз бога войны, они чуяли, что глаза его видят насквозь их туловища, потому многие принялись бежать как можно дальше и укрыться от его всепрозревающего взора. Иное зверьё, притаившись в зарослях и ощущая себя великими охотниками, так же взирали на мощь тарелона Атрака и благоговели пред ним. Это были хищники, те, кто не привыкли сокрушаться чужой мощью, но, наоборот же, сокрушать всякого, кто ступит на их территорию. Но устрашающий вид не пугал странника, и тот глядел на них так, что они перед ним были разоблачены. Зверьё рычало, шипело иль по-иному как угрожало незнакомцу, хотя это были лишь ничтожные попытки противостать страху, что объял их. Хищники, притаившись в своих укрытиях, не ощущали себя охотниками, но наоборот же, их посещало чувство, как словно добыча они, а первопроходец, так бесстрашно шагающий по их угодьям, нападёт на них и сокрушит, доказав своё превосходство над ними. Всякий страшился его поступи, ведь она несла с собой дух, который был чужд тому миру. Это был дух истинного победителя. Дракалес упивался им, дышал им, жил им, когда как для этого мира дух войны был чужд и разрушителен. Этот дух проникал в душу и сознание и сокрушал любую волю, какой бы прочной она ни была. Истинный победитель лишь один своим присутствием нёс поражение всем вокруг. Лишь одним взором повергал, лишь одним шагом покорял. Беспомощным животным только и оставалось, что с опаской глядеть вслед могучего бога побед. В глаза кто посмеет глянуть? Кто посмеет бежать, показав ему свою спину? И лишь эти непонятные живые столбы непоколебимо стояли на своих местах, как словно дух побед их обходил стороной.

Бегство… Вот что было ненавистно всякому воителю, в числе которых был и Дракалес. Бог войны считал, что бегущий противник ничтожен и не достоин ни пощады, ни славы. Таких ваурд настигал и сокрушал безоговорочно, ведь в его сердце был вложен принцип, что незыблемой истинной отпечатался в его сознании. Есть лишь два пути: победить или погибнуть, глядя противнику в глаза. Иное же считается оскорбительным для бога войны, поступком, за которым последует непременная кара. И кара эта лишь одна — смерть, быстрая и позорная.

И неведомым образом животные понимали это, потому-то и покорно глядели в сторону шагающему олицетворению войны и победы, как бы давая понять, что они покорились ему без войны. Но Дракалеса это нисколько не волновало, потому что знал он, что ему суждено будет пройти путь своего отца, путь кровавых сражений и славных побед, путь, пролагаемый мечом и огнём, — путь войны. А всё, что окружало его здесь — лишь ничтожность, которую он и не заметит во время своего победоносного шествия. Хотя сейчас он придавал значение каждой детали этого мира, ведь цель его состояла в ином.

Смотрел Дракалес и на растения, которые в глазах его так же были диковинными творениями новых миров. Бог войны глядел на них, распознавал их строение и роль, играемую в этом мире, но дать конкретное определение тому не то живому существу, не то ещё чему-то он не мог. Деревья, которые своим скоплением образовывали леса и чащобы, полевая трава, что покрывает землю, словно ковёр, яркие, источающие неведомые запахи цветы, — всё это было новым для тарелона Атрака, всё это он лицезрел впервые. И постепенно ему отворялся смысл бытия. Изучая поведение животных и растений, он углядел одну закономерность, которую посчитал ничтожностью. Он видел, как растения поглощают свет, источаемый рассветным светилом, а взамен дают дыхание жизни, что наполняет всю округу, заполняет всё пространство, оплетает весь мир — оно всюду, и нет такого места, где его не было. Дыхание растений же поглощали животные. Они вдыхали его своими ноздрями, и живительный газ проникал таким образом внутрь них. Там он обращался в иное дыхание, дыхание живого существа, исходил из тех же ноздрей, но он был отличен от дыхания растений. Потому деревья и цветы поглощали дыхание животных, прибавляя к тому солнечный свет, а далее выдыхали вновь дыхание растений, который вновь вдыхали животные. Этот процесс был непрерывен и творился каждое мгновение существования этого мира. Дракалес поглядел на то, что творится внутри животных. Воздух, попав к ним внутрь, превращался в иное дыхание. Иным оно было оттого, что организм живого существа забирал из дыхания растения некое сырьё, необходимое для поддержания своего существования, а выдыхал уже иной воздух, лишённый того самого сырья. В этом-то и углядел молодой тарелон ничтожность этого мира — что зависимы проживающие тут существа от многого — что стоит лишить их воздуха, как всякий начнёт гибнуть и вскоре умрёт. Юный томелон считал, что существование не должно быть обременено ничем: ни чужой волей, ни какими-то физиологическими ограничениями, ведь это уже будет рабство. А рабство для бога войны было неприемлемо. Поступь войны есть поступь свободы и неограниченности. А эти миры были слабы и ничтожны, они порабощены физиологическими потребностями.

Взглянул Дракалес на животных вновь и увидел, что поедают они те самые растения. Взглянул на это победитель, и его пониманию открылась ещё одна мерзость спокойных миров. Живым существам необходима пища. Животные откусывали траву своими зубам, ими же они пережёвывали её, и получившаяся масса попадала в их нутро. Там Дракалес увидел такой же процесс, как и при вдыхании воздуха — организм существ извлекал из пищи иное сырьё, отличное от сырья воздуха, но служило оно ту же службу — поддерживал жизнь. Это также стало очередной причиной, по которой ваурд ещё больше ненавидел этот мир и его обитателей. Не только в воздухе нуждаются живые, но и в пище. Двойное рабство несут на себе спокойные миры, чтобы бесцельно существовать. Дракалес никому не подчинялся, лишь своим учителям. Но это была великая необходимость, потому как подчинение это влекло за собой великие последствия — бог войны познавал таинства и мудрости, скрытые от его взора и понимания. Подчиняясь Уару, он постиг таинство управления своим оружием. Подчиняясь Татику, Дракалес научился хитростям и мудростям, что будут пригодны ему в сражениях. Подчиняясь Лиеру, юный тарелон раскрыл тайну личности, как распознать намерения врага по одному лишь взору, брошенному на него. Такого рода «рабство» Дракалес признавал достойным, ведь оно вело к величию. А что даёт рабство физиологических потребностей? Лишь бессмысленное существование. Наследник войны считал, что лучше вовсе не существовать, нежели испытывать такого рода рабство. Мёртвые свободны от любых оков, потому исход этого мира, его освобождение он видел в его гибели. Мир должен пасть, чтобы освободиться.

Но помимо взаимопомощи животные и растения способны были и губить. Так, скапливаясь в одном месте, деревья создавали леса. И чем гуще были эти леса, тем более опасными они делались. И, забредя в такой густой лес, человек, утеряет ориентир и направление, забудет, в какой стороне дом его и где выход из чащобы. Так будет блуждать, ища выход. А время идёт, и рабство даёт о себе знать. Заурчит нутро, попросит пищи. Но где ж её взять? Лес же не расступится, дав заплутавшему в его дебрях свободу. И так голод сморит человека. Животные также не менее кровожадны. Хищники не имеют потребности в полевой траве. Нутро их алчет плоти и крови. Так, проголодавшись, хищник пойдёт убивать. А, убив, начнёт пожирать поверженного. Таким образом, мир этот с охотой помогает сам себе, но и в равной степени уничтожает сам себя. И в том бог войны видел очередное проявление мерзости этого мира: как глупо с одной стороны созидать, с другой — сокрушать. Но, что ещё более было ненавистно шагающему по миру ваурду, — это то, что человек придаёт этому некий смысл, оправдывает эту ничтожность, нарекая это жизнью, борьбой за выживание, сражением за право существовать в этом мире. Как же всё тут никчёмно. Мир покоя, отрицающий вражду, живёт по мерзким правилам и смеет сравнивать свои глупые и бездарные деяния с войной. Но Дракалес, воплощение победы и войны, нарёк бы это всё иным выражением — саморазрушением, самопожиранием, ведь так всё и было — мир буквально съедал себя сам. И, что было ещё более мерзко, это был единственный смысл всех существ, обитающих тут. Бог войны сам знает, что такое война, и всё окружающее никак не походило на неё. Война величественна, и цель её есть покорение и превосходство, но никак не потакание своему рабству. Это всё растения и животные. Спокойные миры полны иными существами, которые являются истинными властителями, — люди. И молодой тарелон уже предвкушал, сколь мерзости он наберётся, войдя в сообщество людское. И оттого полнился стойкости и терпения, чтобы всё это сдержать и пройти до конца свой путь.

Дракалес помнил, как Лиер рассказывал ему об этих слабых существах, не способных защитить самих себя от какого-либо зла. Многое ратард ему поведал об их образе жизни, о поведении, о том, как люди встретят незнакомца. И для Дракалеса было это мерзостью. Наставник как-то привёл слова одной из книг, что распространена в человеческом обществе. Звучали они так: «Человек властвует над человеком во вред ему». И Дракалес всецело согласился с ними. Более того, ваурд полагал, что эти слова были написаны не человеческой рукой, ведь мысль глубока, а человек на это не способен. Тем более, что себя он никак не станет принижать столь явным замечанием. Лиер утверждал, что весь мир, в который ступает нога юного бога войны, не выстоит натиск и одного ваурда. Так, если сюда придёт целое полчище Атрака, красные знамёна взметнутся ввысь, не успеет рассвет превратиться в полдень. И за это Дракалес презирал людей — за их слабость.

Беседуя со своим последним наставником, наследник мира войны всецело соглашался с ним на счёт того, что люди не созданы для войны. Их тела мягкие и погибают от одного удара. Выживший считается счастливчиком, ведь претерпел смертельный удар и дыхание жизни его не покинуло. Ваурд иль ратард в таком случае наполнился бы только воинственностью и с ещё большей яростью вступил бы в бой. Человек на это не способен. Его ярый пыл войны легко угасить ударом меча. Вот потому это существо не создано для сражений. И ведь всё равно человек берёт оружие в руки и мчит вперёд с боевым кличем, оглашая округу лишь нелепым и лишённым смысла рёвом. И призадумался ваурд: «Что случится, если человека поселить в мире Атрака? Станет ли он истинным воителем, несущим поражение, или сгинет со свету, не оставив и следа своего существования?» Но Дракалес тут же опроверг свои домыслы, подумав так: «Нет же. Мир этот спокоен и тих. Человек тут живёт, и тело его полнится сущностью этой. Стало быть, попав во враждебный мир войны, он перестанет существовать и вовсе падёт, как от страшной хвори». Дракалес, размышляя над красочностью этого мира, придумал также иную теорию низости человека — что, живя в мире, где правит лишь дух покоя, человек впускает этот самый дух в своё сердце и, упиваясь красотой окружающей среды, дурманящими разум ароматами цветов, подавляет свою истинную сущность — сущность войны. Возможно, человек ловок, умён, силён и хитёр не меньше ваурда и ратарда. Просто дух мира завладевает сердцами ничтожных существ, и они, напитавшись его дыханием, слабеют, глупеют и обращаются в мирные создания.

Однако ж воитель отчасти проникся понимаем к людям, ведь сам из непостижимого мечтал овладеть магией огня. Приятно на вид сияние пламени, источает жар, подобный жару битвы, и способно причинить великий ущерб. Из всех известных чародейств, открытых пониманию Дракалеса, он счёл огонь наисильнейшим из них. «Огненная магия, — как говорил Коадир, — Даже на низших этапах её познания способна причинить огромный урон. Движением руки ты будешь опалять всю округу пожарами. Лавовые потоки, текучие в земных недрах мирных планет, подчинятся тебе, и ты высвободишь этот катаклизм из-под вражьих ног, и он поглотит их целиком, не оставив и пепла. По твоему жесту с небес прилетят раскалённые алым пламенем каменные валуны, которые сровняют всё, на что направлен твой взор, с землёй, а пламя, принесённое вместе с ними, пожрёт всё, что осталось целым или смогло выжить». Дракалес в тот миг так воодушевился столь красочным рассказом Коадира о красной магии, что пожелал владеть ею.

Ваурды и ратарды не уважали чародейства и какие иные оружия или способности, кроме лишь своих боевых. Каждый из них считал, что миры должны завоёвывать могучие и статные воины, облачённые в мощные доспехи, опоясанные мечами, секирами и булавами, нежели хрупкие телом ничтожества, не способные удержать в руке что-то тяжелее их облезлой палки, которые только и способны, что выкрикивать странные слова и делать плавные движения руками. Таково мышление всякого обитателя Атрака. Однако ж Дракалес по-иному взглянул на огненные чары и пожелал завладеть ими. Но эту мысль он похоронил глубоко в себе. Похоронил не для того, чтобы забыть и более к ней не возвращаться, но чтобы по истечению большого времени вернуться к ней и постараться воплотить. А пока пред его взором простиралась дорога, по которой ему нужно пройти. И последнее, о чём должен задуматься ваурд на этом пути, — выхватить меч из ножен и попытаться сделать что-то силой, как это вложено в его сердце.