Атрак

Я всё ещё находился в том самом тёмном помещении, и зелёные символы, мерно светящиеся во мраке подземелья, глядели на меня. И вдруг я услыхал голос, тот самый голос Агароза. Его я не спутаю ни с каким иным голосом. Он звучал у меня в сознании: «Пойми же, мой друг, что теперь освободился ты от оков прошлой сущности. Вот оно, вот то, чего ты жаждал. Ты более не скован цепями человечности, и разуму твоему открыто всё. Не благодари меня, ведь это должен сделать я. Я увидел в тебе величие и смысл. Ты убивал нечестивцев за их деяния, за то, что они нечестивцы. И в этом есть смысл. Всякого человека переделать не получится. Но, искореняя наиболее мерзких людей, ты показал многим, что кара может настигнуть и его, а потому они оставили свои гнилые деяния и помыслы, направив их в более благородные свершения. Неси воздаяние и дальше, моё создание. Я же покидаю тебя. Существует великое множество миров, и великое предназначение требует моего участия и там» В следующий миг я перестал ощущать его.

Но в то же время я и ослеп. Я больше не мог видеть краски этого мира. Всё, что меня окружало, сделалось ослепляющей завесой света. Я не видел никого и ничего. Это объяснил я тем, что моя переиначенная сущность стала настолько прозорливой, что глаза мои привычны более ко тьме, свет же был мне противен, а потому сознание обратило эту неприязнь в ослепление. Мрак мне стал роднее, безмолвие сделалось наградой. Я возненавидел свет и суету и пожелал, чтобы над моим обиталищем были вечный сумрак и безмятежность. И над моим погостом тут же образовалась свинцовая туча, покрыв это место густой тенью. И тогда я частично прозрел. Стали угадываться очертания погоста в моём взоре. В тот миг над могилой одного из умерших проходила панихида. Несколько человек пришли почтить память того, кто ушёл от них. И внезапное потемнение встревожило их сердца. Я чуял их присутствие, однако видеть физически не мог. За место этого я видел больше — их души — мерзкие, гнусные пучки разврата, искажённые светом и жизнью. В то миг я ещё не совсем понимал, что это такое, однако душа моя ненавидела их, а потому пожелал я, чтобы того не стало, и пять душ померкло. Но на их месте образовались иные души, более благие, более приятные мне. Они витали на том месте, где и пали, прося меня даровать им свободу. Тогда я взглянул на них и познал, что эти души чисты, а потому пожелал дать им свободу, и они поднялись. Теперь души эти были тёмными. И в том была моя отрада, ведь с этого мгновения тьма ассоциировалась в моём сознании с величием и благородием. Я оглядел их и убедился в правильности моих ощущение, потому что те новые души, те новые существа были, и в самом деле, велики и благородны.

Какое-то время я видел только смутные очертания, но позднее мой взор стал проясняться, и я уже смог глядеть на мир своими глазами — опустилась ночь. День — время света и жизни. И хоть над головой моей нависали тучи и скрывали моё обиталище от гнусного светила, всё же в дневное время мой взор затмевался слепящим маревом, ведь наши сущности: моя и сущность мира, — отличались друг от друга. Когда ночь опустится над миром, наступало время тьмы и смерти. И тогда я был всевидящим.

Я ходил по моему погосту и осматривал души усопших. Всякая душа была чиста и непорочна. Человек лежал на дне могил. Однако душа его была безупречна. И тогда познал я, что смерть очищает от грехов, что, умерев, обычный человек, преисполненный ничтожности и скверны, освобождается от грехов своих и очищается. Они все звали меня. Все павшие души тянулись ко мне и просили дать им свободу. И я давал, давал, потому что теперь ничто не препятствовало мне делать это. Я пожелал освободить душу — и она поднималась. В тот же миг, из могилы выбирался белоснежный скелет и, представ передо мной, ожидал указаний. Я глядел в эти бездонные глазницы, я ощущал величие его духа. Это было истинное существо, порождение мрака и безмолвия.

Но наступал день, и мой взор вновь тонул в сиянии света, и вновь человеческие мысли полезли мне в разум, открывая моему сознанию таинства ничтожности души человечьей. Я обитал в пределах своего погоста, питая ненависть ко всему окружающему. Но вскоре я научился не замечать человечьи измышления, и покой объял меня, наконец.

Однажды в мою обитель явились ещё три мерзкие души. Они подошли к вратам, ведущим в мир усопших, и, столпившись там, глядели за тем, что творится в пределах тёмного мира. Я двинулся к ним, чтобы изничтожить этих мерзкий тварей, потому что присутствие человека угнетало меня. Но, увидев лихо, трое заблаговременно покинули мои угодья, и мир вокруг вновь сделался безмятежным. Однако предчувствие подсказывало мне, что следом за этим явлением состоится иное, более мерзкое. Я ожидал его.

Со временем я так же стал свыкаться и с сущностью дня — солнце слепило глаза с каждым днём всё меньше и меньше. И вскоре, что при свете дня, что в безмятежность ночи — во всякое время мой физический взор был одинаково прозорлив. Однако ненависти пред светом это не убавило. Так я познавал свою сущность и возвеличивал сам себя.

Как я уже говорил раньше, моё предчувствие готовило меня к ещё более мерзкому явлению людей. Так оно и случилось. На третий день после того, как я прогнал троих, явились в сотни раз больше. Большинство из них были стражники. Но в те времена мой разум не отличал простолюдина от воителя, и пред моими глазами воздвиглись только мерзкие души, которые нужно было истребить. Я скрылся во мраке своего обиталища и глядел из неведомого для человека места за тем, что они станут творить. Осторожно перемещаясь по моим угодьям, как словно тем самым они не привлекут внимания грозных сил тьмы, каждый имел мысль приблизиться к сторожке смотрителя погоста. Дом Агароза был не тронут, и всё там было на своих местах, словно смотритель никуда и не уходил. Войдя внутрь, они убедились, что всё в порядке. Некоторые принялись осматривать дом. Большинство же из прибывших разбрелись по моему погосту. И всякий был удивлён, когда видел разрытые могилы, называя того, кто это свершил, гнусным человеком и богохульником. Излазив мой погост вдоль и поперёк, люди собрались на середине и стали думать, что здесь произошло. Я же больше не мог терпеть их присутствие и, выйдя к ним, стал истреблять всякого, кто бы ни попался на моём пути. Мои слуги-скелеты также покидали тёмные закоулки моей обители и помогали мне в истреблении гнусных душ, обращая их также в существ, очищенных от скверны. Так погибли все, кто ко мне явились. И поползла молва о том, что на погосте близ Каанхора обитает лихо, которое пожирает всякого, кто явится в его угодья. Я прислушался к людским размышлениям и беседам, которые открыты мне, что собирается люд вольный и смелый, чтобы изничтожить меня и вернуть погост этот себе. Из большого поселения Валика, которое расположено севернее столицы, вышли воители славные и крепкие. Двигаясь к месту лиха, они созывают с собой всякого добровольца, готового пожертвовать своей жизнью, чтобы сокрушить чудище, поселившееся там. Они говорили так: «Не дадим гнусной нежити пожрать наших детей и жён! Изгоним нечистую силу оттуда! Будет знать, как угнетать людей!» И многие откликались на тот призыв. И вскоре к моим угодьям подошло огромное полчище людей, чьи сердца пылали…нет, не гневом праведным и не решительностью положить конец страданиям. На этот подвиг их толкнула жажда славы. Они не имели понятия, что таится в пределах тёмного погоста. Они лишь наслушались наивных сказаний о героях, которые выступали в одиночку против полчищ ужаса и одолевали их. И это поселило в их глупые сердца уверенность, что им, целому воинству героев, удастся выдворить лихо с погоста. Как же они были глупы… Я говорю «были», потому что в тот же миг, как они перешагнули порог, отделяющий мой мир от мира людей, их и не стало. Они не смогли даже увидеть моего облика, ведь мои слуги растерзали всякого, кто явился и до конца стоял или сазу же бежал. После недолгой бойни близ каанхорского погоста моё воинство возросло вдвое. И на этот раз я решил явить людям мощь лиха.

Собрав всё своё воинство (а было у меня более трёх тысяч скелетов), я двинулся на Валику. Всякий, кого мы встречали на своём пути, — пилигрим иль странствующий торговец, иль ещё кто — всякий был убит и перерождён в совершенном обличии. День и ночь двигалось белоснежное воинство к злополучному поселению, и на утро шестого дня истребление началось. Всякий был убит нами: старик иль молодой, мужчина иль женщина. Крики и мольбы пощады оглашали этот город. Никто не мог противостоять нашему несломимому натиску. Ни один из оставшихся жителей не подумал и взяться за оружие, ведь рассудил каждый, что пощада их ожидает, если они не окажут сопротивления. Глупо было на бессмертного применять человеческие принципы, которым не следует и сам человек. Брань длилась до ночи. И всякий проходивший мимо путник бежал на звуки борьбы, чтобы помочь, но, увидев, что в том сражении участвует белоснежная рать нежити, бежали прочь, страшась, как бы карающая длань смерти не забрала и его с собой. Никто не выжил в той бойне. И воинство моё уже насчитывало более десяти тысяч очищенных душ. В Валике нами были найдены большие мраморные плиты. По всей видимости, они готовились для постройки какого-то монумента иль строения, но, покидая руины некогда людского поселения (а теперь там второй погост), мы забрали с собой мрамор и выстроили из него четыре мавзолея. Я же наполнился такой силой, что познал множество чар, с помощью которых я воздвиг на месте избы Агароза большую чёрную башню и сделал четыре входа в неё из мавзолеев. Расширялась и область моей обители — погост ширился сообразно моей мощи. И слушая мысли и разговоры людские, я прознал, что человек стал бояться меня, и было принято решение «не тревожить более покой лиха, а путь, ведущий в обитель тьмы, сокрыть на веки, чтобы не помирал больше люд от злостности его». Таким образом, я обрёл покой и не желал интересоваться людскими деяниями, ведь для меня они сделались мерзкими и ничтожными существами.

Не было в мире силы, способной одолеть меня, и я чуял лишь своё величие. Отрезанный от человеческого вмешательства, я наслаждался безмолвием и покоем. Никакие мысли, ни чьё бы то ни было присутствие не тревожили меня. И я готов был просуществовать так вечность. Но спустя много лет появился человек. Я не услышал её мыслей, не уловил её сознание. Я почуял её. Дева, внутри которой скрывалось могущество нечеловечье. И хоть это могущество было премного меньше моего, я ощутил его. Я прокрался своим сознанием в дом, где она родилась, и увидел, что девочка эта похожа была на человека, когда как в ней скрывалось могущество, о границах которого не ведала она сама. Пока девочка росла, в мир наш явилось воинство завоевателей. Я почуял их мощь. Меня ослепило могущество их величия. Багровый дух пылал ярким пламенем, пламенем войны. И они шли боевым маршем прямиком к обители вирана. Я долго глядел за тем, что станут творить те воители. Я подумал, что они пришли развязать войну и сгубить человека. Однако пробыв недолго в вирановых чертогах, они ушли. Когда же мощь войны исчезла, я увидел иную мощь, что затмила первую. Это была та девочка. Она ещё была несмышлёной, потому я не стал придавать ей должного внимания. Но годы шли, и её мощь росла. Она пережила многих людей и познавала свои силы. Вскоре ей открылось то, что на погосте обитает лихо. И услышала о том позднее, нежели почуяла. Как-то раз я даже уловил её присутствие в своём чертоге. По всей видимости, таим же образом, как я вошёл в её дом и стал свидетелем её рождения, так и она вошла ко мне в башню и увидела меня. Но на том всё и закончилось. Она покинула угодья мрака и больше никак не интересовалась мною. А позднее я вновь почуял присутствие боевого духа. Это был одинокий воитель, стоящий на горе. Я не ведал тогда о нём ничего, но, думаю, не сложно догадаться, что тот некто был бог войны. Дракалес двинулся в мою сторону и неуклонно приближался к моей обители. Я был уверен, что мимо меня он не пройдёт. Я почуял, что предназначение моё придёт через него…

***

«Ты — нежить?» — спросил грозный ваурд. «Да, — отвечал я, — И, насколько мой взор позволяет мне видеть твою душу, тебя это вовсе не удивляет» — «Именно так. Я наслышан о величии бессмертных. И даже имел мысль скрестить клинки с одним из них. А потому вставай, нежить, бери своё оружие, и мы начнём сражение» Я и не сомневался, что тогда ещё незнакомый воитель одолеет меня, ведь я отчётливо видел его сущность, сущность обречённого на победу в любом сражении. Я видел, как сжимались его кулаки, концентрируя в ладонях мощь своей магии. Ваурд готов был начать бой сразу же, как только я соглашусь. Однако было в нём нечто, что не позволяло ему настоять на этом. И я сказал ему так: «Что ж, могучий воитель, гляжу я, для тебя нет ничего более важного, нежели сражение. Но скажи мне: что ты делаешь тут? Почему не прошёлся по этому миру, подобно плугу, вспахивающему поле, и не утолил свою жажду войны, убивая людей и сокрушая их дома? Какова твоя цель?» И отвечал Дракалес так: «В мир этот явился я, чтобы покорить самого себя и познать, кто мой враг, а кто друг, пред кем должно мне вынимать меч для сражения, а кому протягивать руку помощи» — «Так пойми же, что, навязав мне поединок, ты не сможешь выполнить своего предназначения, что путь свой ты пройдёшь зря, а потому оставь помыслы свои боевые, присядь напротив меня и поведай о себе и своём пути» Только ваурд двинулся к свободному креслу, как снизу башни раздался девичий визг. «Тебе ведомо, что следом за тобой увязалась дева человечья?» — спросил я. Тот мне отвечал: «Ведомо. Но позволил ей следовать за мной, ведь в ней есть нечто, отличное от человека. Если же страх не воспрепятствовал ей войти в твой чертог, я думаю, она достойна похвалы» После этого Дракалес присел на кресло, и мы стали ожидать, пока мои слуги не приведут её к нам.

Створы залы распахнулись, и двое белоснежных слуг ввели в помещение её, ту, кого я видел дважды. Вот он, миг, когда слились три силы, имеющие значение для этого мира, в одном месте. Как словно три стихии вдруг обнаружили, что имеют нечто общее и таким образом соединились. Война, смерть и… что за сила была у Золины? Весьма необычна эта дева была.

Слуги мои ввели пойманную в пределы моего обиталища, а после устремились восвояси, а двери за их спинами затворились. Девушку объяло изумление. Остолбенев, она с широко раскрытыми глазами стала взирать на двоих великих. Смятение и нерешительность также охватили её. Чуть попривыкув к необычной встрече, она коротко поприветствовала нас. Дракалес сказал ей: «Не вняла ты слову, сказанному мною, и последовала за моей поступью, подвергнувшись опасности и приблизив мгновение своей гибели» Золина, презрев всякое гнетущее чувство, владеющее ею в тот миг, отвечала: «Пойми же, Дракалес, не могу я сидеть на месте! Душа жаждет приключений, а ты…» Но ваурд перебил её пылкую речь: «Не питай беспокойства, ведь, ослушавшись слова моего, ты лишь показала, что готова ринуться в битву, где обретёшь себя. Личина простолюдина не к лицу тебе, потому пусть тропа моя будет тропой твоей» В тот миг девичьей радости не сыскалось пределов. Страх сгинул с её сердца, и это было подтверждением того, что в ней живёт особый дух, способный преодолеть всякое испытание, уготованное предназначением. И понял я в тот миг, что линии предназначения Дракалеса и Золины пересеклись, что долгий путь их ждёт впереди. После этого ваурд поведал мне вкратце свою историю, и я увидел ещё больше его предназначение, после чего Дракалес сказал: «Что ж, могучая нежить. Вознамерился покидать я твои угодья мрачные и славные. Но после того, как путь мой окончится, я непременно вернусь к тебе, чтобы сразиться с тобой и познать величие битвы» Я же отвечал ему так: «Не загадывай наперёд, что собираешься делать. Пусть будет то, что будет» — «Непременно. Но позволь мне вызнать, как твоё имя» — «Аир» — «Что ж, Аир, я запомню твоё имя» И после этих слов Дракалес и его новая спутница удалились из моей обители и побрели дальше. Я проводил их незримым взглядом до вторых врат, что находятся на севере, а после предался своим тёмным измышлениям.

Зловещий погост остался далеко позади. Целый день и всю ночь Дракалес и Золина шли по дороге, ведущей в стольный город. Девушка то и дело вынимала из своей наплечной сумки еду и подкреплялась в пути. Так, в начале следующего дня они вошли в поле высокой травы. Девушка заговорила: «Поля драконов. Не раз тут бывала» «Драконы? — вдруг воодушевился Дракалес, — С этими диковинными существами не прочь бы я сразиться» — «А чего с ними-то сражаться? Они мирные» — «Коадир же иное о них рассказывал мне» — «Что-то учителя твои напутали. Как эти безобидные ящерки могут навредить?» — «Видно, что о разных вещах толкуем мы. Сказал мне первейший из учителей, что драконы есть огромные, размером с гору крылатые ящеры. Сверху они покрыты непробиваемой бронёй, но уязвимо лишь брюхо драконье, ведь там нет брони. И меч, впившись в это место, сразу же отнимет жизнь исполина. Голова его рогами усеяна, глазища прозорливы очень, что одним взором повергают своего врага, берут под свою власть чужое сознание и владеют им, пока не надоест рептилии это. В пасти его полыхает пламя, которое выдыхает он, что воздух. Но мудры они и хитры, что делает их вдвое опаснее. И говорить могут устами иль мыслями. Я не желаю уничтожить это великое существо, но лишь схватиться жажду в поединке и испытать мощь дракона» Помолчала чуть девица и отвечала так: «Точно ты сказал, о разных вещах мы толкуем, потому что драконы у нас не размером с гору и крыльев не имеют. А уж про дыхание пламени, владение сознанием и разговоры я вообще молчу. В общем, если нам повезёт, мы сможем увидеть одного из них» Дракалес в тот же миг подошёл к дереву и подозвал за собой Золину. Девушка проследовала за ним и увидела, как Дракалес указывает на небольшую рептилию, которая недвижно расположилась на земле под тенью дерева, а после отвечала ему: «Вот. Это вот дракон» Ящер бездумно глядел в одну точку, изредка высовывая язык. Ваурд выпрямился и говорил ей: «Странно весьма, ведь одинаковым словам присваивают разные значения. Это не дракон нисколько, если только не его детёныш» — «Не знаю, откуда твой Коадир взял образ дракона, который ты мне описал, но мы знаем драконов вот такими» — «Что ж, да будет так, ведь человеку свойственно искажать то, что было незыблемо. Так, война стала не средством победы, но лишь кровавой резнёй, лишённой смысла и желания её вершить» Девушка не бралась говорить что-то богу войны про войну. Они молча продолжили путь.

Поле было широким, и горизонт был затянут той высокой травой. Дракалес и отважная Золина шагали всё время на север, стремясь настигнуть Каанхор. Часто бывало так, что в стороне от них что-то шевельнётся, пошуршав травой, и затихнет. И было понятно, что это драконы, скрывающиеся в траве, стремились поскорее уйти с дороги путников. Но однажды на очередное шуршание в траве Дракалес обратил особое внимание. Золина подметила: «Ты же слышал много шорохов, доносившихся из зарослей, и не обращал на них никакого внимания. Что особенного в этом звуке?» Дракалес погрузил руку в заросли, а после извлёк оттуда человека. Дракалес держал его за шиворот над землёй. Был это коротышка. И по выражению лица стало понятно, что он очень напуган. Глядя в чёрно-оранжевые глаза ваурда, он сотрясался от страха и шёпотом тараторил: «Думах, Вархуг, Беленгар, Кхардруг, Йор, хоть кто-нибудь… помогите» Золина выглянула из-за спины Дракалеса и с некоторый странной радостью заговорила: «Ой, какой маленький человечек. А ты кто? Гномик?» Но «гномик» лишь вторил своё заклинание полушёпотом, не отрывая своего взора от Дракалеса. «Эй, ты чего? — Золина выбралась из-за Дракалеса, — Мы не причиним тебе вреда» Вытаращенные глазища глянули теперь на девушку, и его торопливые слова заговорили: «Твари Йоровы, сгиньте со свету, прочь в Хор. Твари Йоровы…» Спутница отвечала: «Да что ты там бормочешь?! Скажи внятно, что тебя пугает?! Это Дракалес, мой друг. Он из другого мира, но довольно-таки милый бог войны, — Дракалес с недоумением поглядел на девушку, — Меня звать Золиной. Мы идём в Каанхор» Коротышка остановил свою бессвязную речь и обратился к ней: «Так вы не демоны и не стражники?» — «Нет же, трусишка. Мы просто мимоходом» — «Тогда скажите вашему…другу, чтоб отпустил. У меня ещё очень много дел» — «Дракалес, отпусти его» Но ваурд отвечал ей: «Внутренний голос его неугомонно говорит, прося его хозяина оставить деяния, которыми он занят. Ответь, хорган, что ты пытаешься утаить от нас?» Коротышка пуще прежнего забоялся и говорил, заикаясь: «Откуда вы знаете, кто я? Вы люди Гапфиля? Если это так, то я верну ему долг, пусть не беспокоится» Золина продолжила: «Да ни от кого мы не пришли. Говорим же, что проходили мимо» Дракалес же не отступал: «Говори, что твоя душа пытается скрыть, ведь под пытками ты расскажешь всё» — «А, вас послал Флоренто. Тогда ладно. Я охочусь на драконов. Шкура их очень хорошо сбывается на рынке. И долг Гапфилю отдам, и сам обогащусь. Кстати, как батюшка Фло поживает? Не болеет?» Золина всё недоумевала: «Да никакие мы не послы дядюшки Фло! Мы мимо проходили!» Дракалес же продолжал о своём: «Если ты здесь охоту устраиваешь, то почему ты так взволнован этим? Стало быть, лжёшь ты нам» Хорган вновь затрясся: «Честное слово охочусь! Вон, троих уже подстрелил, поглядите» Маленькая рука указывала на то место, откуда Дракалес его достал. Золина погрузилась в ту траву, и её голос послышался оттуда: «Фу! Зачем ты убиваешь этих драконов?! Тебе что, заняться что ли не чем?! — девушка вылезла из травы, — Свежеванием тоже сам занимаешься?» — «Конечно. Рынок нынче капризный. Им чисто товар подавай» — «Ну и мерзок же ты!» Ваурд не унимался: «И всё же, какую тайну ты хранишь? Не может Подгорный народ так тревожиться по поводу одной лишь охоты. Говори, не тая» Коротышка чуть поёрзал в руке Дракалеса и заговорил-таки: «Вы правы. Я не охотник. Точнее, охотник, но не это основное моё деяние. Я — заклинатель. Призываю демонов» Золина изумилась: «Чего делаешь?!» — «Да-да, вы не ослышались. Призываю демонов. Я маленький и слабый человек. Сам себя не могу защитить. И все, кому не лень, измываются надо мной, грабят, бьют. Меня из-за моего роста не берут ни на одну нормальную работу. Пытаюсь зарабатывать как-то на жизнь охотой. Но в большинстве случаев кто-нибудь отбирает у меня мои трофеи, — Дракалес немного обозлился, услыхав слово «трофеи», — И я не знал, что и делать. Но одна ведьма продала мне книгу, которая научит меня призывать демонов, которые будут служить мне. С меня она взяла приличную сумму денег. Но я был настолько отчаявшимся, что не задумывался над этим нисколько. И оказался вновь обманутым, потому что все попытки воззвать к потусторонним силам не увенчались успехом. А тут я увидел вас, — коротышка поглядел на Дракалеса, — И подумал, что всё получилось, что демон тут, мой демон. Но когда вы подошли ближе, я просто обомлел. Какое-то смятение охватило меня. И я подумал, вы злы за то, что я вызвал вас из вашего мира в наш. Но вы не демоны…» Последнее слово из уст хоргана вырвалось с досадой. Золина возмутилась на это: «Вызвать демонов?! Да вы ещё более мерзкий тип, чем я думала!» — «Почему вы так думаете? Если суметь подчинить демона себе, то вы станете всемогущей! Поверьте!» — «Ладно, Дракалес, пошли отсюда. Оставим сумасшедшего охотника наедине с его безумием» Тарелон опустил охотника на землю, и они двинулись дальше. Богу войны было знакомо ремесло саткарала, а также то, что несёт оно скверну. Коадир советовал ему искоренять тех, кто этим делом занимается. Здесь же он не видел особой угрозы в этом хоргане, а потому и оставил его.