Атрак

И вот, семь дней спустя, на рассвете восьмого Дракалес приближается к территории очередного клана, в котором как раз ощущается эпицентр всего этого нечестия. Несмотря на то, что гнев, алчность и безумие здесь сливаются в неразрывную смесь, войны в этом месте не было. Да, здесь обители грозные орки, объятые всеми тремя настроями ума, и да, они сражались друг с другом, однако эти битвы не были истреблением, как те, что происходят сейчас там, за пределами этого клана. Ваурд остановился для того, чтобы осмотреть этих воителей. Могучая стать, грозный взгляд, устойчивые боевые позиции — самые настоящие урункроки прошлого. Но вот разум был искажён этим нечестивым воздействием. Воцарилось полное безмолвие. Оранжевые зрачки всматривались в эти лица. Десятки пар глаз рассматривали незнакомца. Никто из них не почтил истинного воителя. И это было одним из упущений. Возможно, они просто не знали, кто сейчас стоит перед ними. А, возможно, знали, да вот только не желали почитать того, кто стремится к праведным войнам, в отличие от них. Во всяком случае, сейчас ещё рано судить их. Сперва нужно избавить весь клан от скверны.

В середине на месте юрты вождя стоял он, огромный каменный Абстаил. Божество в высоту превышало Таргрунду и выглядело как огромный истукан, имевший облик урункрока. Его руки были сложены на груди, а на поясе висели два топора. И всё это было сделано из камня. Однако Абстаил не был живым. Это было лишь изваяние. И даже не он был источником гнева, алчности и безумия, а орк, который стоял под ним. Было совершенно очевидно, что перед Дракалесом располагался сам вождь этого клана. За его спиной, ближе к безжизненному монументу стоял другой орк — шаман. Он возвёл своё лицо и свои руки к безжизненному истукану, а под его ногами стояла какая-то тарелка с алхимическими смесями, что испускали зловоние. Все остальные орки стояли также лицом к Абстаилу и ничего не делали. Руки опущены, души переполнены гневом, алчностью и безумием. Пришествие томелона оторвало их от этого неведомого процесса, так что все и даже занятый шаман обратили свои взоры на него. Дракалес обвёл всех своими глазами и остановился на вожде. А тот, поймав взор Победоносца, заговорил во всеуслышание, и в его голосе сочеталось множество голосов: «А вот и ты, несущий поражение. Наконец-то, мы дождались тебя» Дракалес оборвал его речь: «Я — Дракалес, бог войны и владыка Атрака. Ты будешь уничтожен за то, что ведёшь неправедные войны. Ты будешь убит за то, что забыл о доблести и чести» Орк выхватил свои зазубренные секиры и прорычал всем своим многоголосьем: «Я, Граг-обр-Кхна, срублю твою голову своим топорищем и повешу её как трофей, а после вострублю о своей победе во множестве миров. И перед моим именем будут трепетать все народы. Я — Граг-обр-Кхна!»

Такова была традиция урункроков — когда два клана, возглавляемых непосредственно своими вождями, встречаются друг с другом для сражений, предводители всегда обмениваются подобными оскорблениями. Раньше вожди таким образом настраивали своего противника на самый яростный бой, чтобы в сражении никто никого не жалел, а каждый бился на пределе своих возможностей. Сейчас же это просто традиция. Но даже так Дракалес видел, что этот самый Граг попрал даже этот бессмысленный обычай. Нет, в его словах не было ничего предосудительного. Но вот настрой, с которым произносились эти слова, был неподобающ для воинственного урункрока. И это показывало, что внешне он был орком, когда как внутренне давно перестал быть представителем этого гордого народа. И поединок их был начат.

Конечно, какой-то урункрок был не чета самому богу войны. А потому уже с первых мгновений поединок складывался в пользу Дракалеса из Атрака, а не Грага-обр-Кхна. Да, этот орк был осенён тремя порочными настроями ума. И они помогали ему сражаться, но, помнится, томелон покорил эти три духа, а потому сейчас обладал над ними властью. Он очищал душу своего противника, чтобы тот сражался в своём истинном обличии. Но вот только проку от этого было очень мало. Даже тогда, когда гнев, алчность и безумие не воздействовали на него, когда оставался лишь один настрой ума — самого Грага, всё равно были очевидны признаки воздействия этих трёх пороков. Налетал он на Дракалеса всегда с неистовым гневом. Он не уважал своего противника, а желал и стремился просто положить конец его существованию. Конечно, вряд ли сыщется по всех мирах такая сила или такой противник, которые сумеют одолеть томелона Атрака, но уже то, что Граг-обр-Кхна желал этого, было само по себе неправильно. Однако гнев искажал суть битвы, из-за чего орк, объятый этим пороком, не проигрывал из-за этого. Даже наоборот, черпал силы. Он шёл в атаку лишь с одной мыслью — отобрать, заполучить, присвоит себе. Алчность также не мешала ему, а, наоборот, была источником его инициативы. Он шёл в бой не для того, чтобы победить, а чтобы не дать победить противнику. А потому сейчас, когда он проигрывал, его гнев возрастал и переходил все границы. Да, он не мог подпитать свою алчность, однако это подпитывало другой его порок — гнев. А безумие выражалось в его действиях. Он ломал идеальные приёмы и разрывал отточенные каскады ударов ради того, чтобы… Наверное, запутать Дракалеса. Однако бог войны — это не человек и тем более не орк, который способен видеть только лишь то, что показывает противник. Нет, бог войны прозревает дальше и глубже. И он видит этот бой так, как обычное существо читает книгу. А потому безумие Грага-обр-Кхна не имело совсем никакого эффекта. Победоносец как начал сражаться на определённом уровне мастерства, чтобы биться на равных с этим орком, так и продолжал это делать. Вождь налетал, рубил, крутился, пытался обманывать и применять всяческие уловки. Но ничего не помогало. Бог войны с одним Гором в руке и частично сосредоточенный на удержании трёх нечестивых духов, бился на равных. А, когда Граг отступал, не торопился настигать его, рассматривая то, есть ли какие-нибудь изменения в его душе. Но ничего подобного он не видел. Урункрок продолжал дышать гневом, алчностью и безумием и каким-то неведомым образом подпитывать себя из этих источников. Дракалес сравнил это с тем, что он видел при завоевании одного мира. Разорив очередную столицу, он прошёлся по руинам и увидел среди домашней утвари мрачные картины, на которых были изображены всяческие черепа, гниющие трупы, измождённые страданиями лица людей, которых изъедает чума, а также другие изображения смерти и ужасов Зорагалдиума. Этот человек настолько исказил свой разум, что находил нечто упоительное в том, как умирают другие, хотя для живого существа смерть всегда будет врагом и чем-то отвратительным. Когда живой умирает, его не сажают на трон, ему не начинают поклоняться — его закапывают, чтобы зловоние и тлен происходили в стороне от живых. А этот человек восхищался тем, как происходит процесс разложения. Он черпал в этом вдохновение, он жил, глядя на это. И нечто подобное происходило сейчас с Грагом-обр-Кха. В сражении нет место гневу, алчности и безумию. Война — это святое дело, которое ведётся с чистыми намерениями. И всякий, кто готовится сражаться, должен отринуть эти три порока. Это будет уже половиной победы. А этот искажённый орк поступает иначе — без гнева, алчности и безумия он проигрывает это сражение. Но Дракалес так и не дал ему ни капли от одного из нечестивых духов, чтобы напитать свою никчёмную сущность. Но вместе с этим Граг-обр-Кхна так и не исправил свою душу, продолжая гневаться, алкать и безумствовать. Уже даже день начал клониться к вечеру — столько долго бог войны терпел этого ничтожного вождя. Но ничего не менялось. Не было даже намёка на исправление.

А потому бой был остановлен тем, что Гор нанёс тяжёлую рану оппоненту, и Граг рухнул наземь, держа свои кишки, чтобы они не выпали из той раны, которую нанёс ему Дракалес. Багровый воитель встал над поверженным и, с презрением глядя на него сверху вниз, заговорил: «Граг-обр-Кхна, собиравшийся срубить мою голову и повесить как трофей, жаждавший вострубить о своей победе во множестве миров, чтобы перед твоим именем трепетали все народы. Вот: ты не исполнил свою клятву. Но, помимо этого, ты предал святость войны, став зачинщиком нечестивых сражений. И, как будто бы этого мало, ты исказил собственную сущность, чтобы черпать силы из мерзких источников: гнева, алчности, а также безумия. Я, Дракалес, бог войны, ведущий праведные битвы, лишаю тебя почётного поражения. Ты будешь заколот, словно жертвенное приношение, а твой труп достанется полевым зверям» Урункрок дослушал всё это и отвечал, но его слова были чем-то иным, не его словами, не словами орка, а какого-то другого существа, из-за чего даже его голос изменился, стал более глубоким и проницательным: «Ты не бог. Ты лишь подобие бога. Лишь блёклая тень великого, отброшенная им на полотне миров. Вы все падёте перед великим Яшшем, обладателем силы, перед тем, кто является истинным богом» Дракалес почувствовал, как после этого три нечестивых духа, которые он удерживал в своей власти, начали вырываться из его хватки и устремляться к изваянию Абстаила. Тут же все орки клана Кхна помчались на Дракалеса. Так что бог войны погряз в бесконечном сражении и попытках не дать трём силам слиться воедино в этом истукане. В этот момент шаман подбежал к вождю и с помощью своей магии даровал ему исцеление. А после того, как тот мог уже стоять на ногах, они вместе покинули это измерение, оставив всех этих орков на растерзание Дракалесу. А бог войны, и в самом деле, принялся уничтожать их, потому что, подобно их вождю Грагу, они были наполнены тем же гневом, той же алчностью, тем же безумием. И ничто не могло их исцелить. Нужно было просто уничтожить этих урурнкроков, чтобы остановить распространение заразы.

Содрогнулась земля, и Алас с Ятагом переместили на место сражение остальных воителей Атрака. Взяв на себя простых орков, они предоставили своему полководцу возможность сосредоточиться на Абстаиле, который хотел ожить. Три нечестивых духа рвались к нему, но даже полная вовлечённость бога войны в это дело не помогала ему удержать эти силы от того, чтобы они дали воплощение каменному исполину. Он ничего не мог с ними сделать. Он не мог даже превратить их в праведный гнев, сосредоточенность на цели и командирский взор. Эти три элемента были покорены кому-то другому. И этот кто-то другой забирал их себе. Но забирал не для того, чтобы ожить и воплотиться, а для того, чтобы использовать. Потому что Дракалес ещё боролся с ними, как монумент из камня зашевелился. Его движения были плавными и медленными, но они показывали, что он готовится к сражению. Обе руки потянулись к оружиям, что висели на поясе, а голова уставилась на Победоносца. Нааден и Алебар, повинуясь ясной воле Победоносца, сделали фуруварат в сторону исполина и принялись скакать по нему, нанося свои удары, пока сам Дракалес направлял все силы для того, чтобы не дать ему получить назад свои гнев, алчность и безумие. Но с каждым мгновением удерживать их было всё сложнее и сложнее. Но он давал ваурду и ратарду время, чтобы они причинили ему как можно больше вреда. То, что он состоял не из обычного камня, было сразу понятно. А теперь воители, которые пытались его сразить, убедились в этом на личном опыте. Любые каменные постройки, которые окажутся на пути удара багряного воинства, тут же превращаются в развалины. А этот уже претерпел множественные нападения, но ни один камешек не откололся от него. Все удары багряных воителей только лишь постепенно и очень медленно крошили его. Они старались разить в разные места, предполагая, что одно из них будет слабым. Но ничего не было. Раскидав орков, рядом с Дракалесом приземлился Моран’даид: «Я вижу, что Абстаил использует магическую силу. Но не из эфира. Внутри него что-то есть. И оно испускает силу, которая питает его. Доберись до его сердца и сможешь уничтожить его» Дослушав до конца речи дракона, Дракалес перестал удерживать гнев, алчность и безумие, так что эти три духа устремились к каменному исполину и вошли в него.

Получив полноту своей власти, Абстаил сделался втрое опаснее. Теперь его движения были ловкими, точными, быстрыми и сильными. Теперь он не выглядел как нерасторопный великан, который, того и гляди, развалился на половине своего движения. Дракалес видел, как оранжевый пламень, фиолетовые молнии, а также зелёный дух метались внутри каменного тела исполина, давая ему жизнь и силу. Каждое движение ноги сопровождалось подземными содроганиями. Каждый взмах руки нёс с собой волну физического разрушения. А его аура напоминала боевой дух Атрака, только побуждала к неправедным действиям. На ратардов и ваурдов она никак не воздействовала. Но вот орки клана Кхна брали из неё силу и сражались сверх того, на что были способны. Но, что было самым необычным, могущество Абстаила продолжало возрастать, как будто бы он брал свою силу ещё откуда-то. А вместе с ним постепенно сильнее становились и все орки, которые сражались вокруг него. Но, конечно же, воинство Победоносца было сильнее, поэтому количество врагов постепенно истаивало. Однако вместе с этим они вредили сами себе, потому что эта сила, которая подхватила их и заставляла сражаться ещё быстрее, разрушала тела этих слабых существ. Их плоть искажалась, становилась мощнее и больше, однако вместе с тем не выдерживала нагрузки, а потому разрушалась. Некоторые орки, которые ещё не успели вкусить битву, но очень жаждали этого, испытывали мучения от того, что не могли дать выход своей силе. Те, кто удерживали в себе этот порыв, чтобы добраться до противника и обрушить на него всю свою мощь, падали и, корчась, в мучениях, погибали. Другие начинали нападать друг на друга, пока один не убивал другого. Таким образом этот самый Яшш, обладатель силы, сумел дозваться до их ярости крови. Эта ярость кипела и бурлила, понуждая обезумевших сражаться. А ещё, подгоняемые нечестивым духом гнева, алчности и безумия, они становились сверхагрессивными и неудержимыми. Ничто, кроме смерти, не могло их остановить. Казалось, все сражались со всеми, участвуя в каком-то безумном празднестве, танцуя какой-то мерзкий танец перед каменным идолом.

Дракалес присоединился к Наадену и Алебару, чтобы биться с Абстаилом. Но, как и оружия воителей Атрака, Гор не мог причинить ощутимого ущерба этой каменной скале. Однако это же было и с самим врагом — как бы он ни пытался размахивать своими конечностями, попасть по непобедимым врагам он не мог. Тогда Победоносец решил отбросить свою целеустремлённость и просто получить наслаждение от этого боя.

Под конец ночи пал последний орк, и последний ваурд присоединился к тому, чтобы сражаться с исполином. Нерушимый камень не поддавался мощным ударам багряного воинства. Моран’даид кружил вокруг этого действа и старался изучать состояние Абстаила, а также высказывал предположения, что ещё можно было сделать для победы над ним. Дракалес все эти предположения, конечно же, пробовал. Однако ничего не помогало. И он продолжал просто осыпать противника градом ударов. А тот продолжал становиться более искусным и быстрым.

Настал новый день. А битва так и не сдвигалась с мёртвой точки. Материал, из которого был сделан этот истукан, не поддавался никакому разрушению. Конечно, его тело крошилось и осыпалось, но всё это было незначительным уроном. Так они будут биться до скончания веков. Томелон, уже удовлетворив свою жажду сражения, вышел из боя, чтобы задействовать свои тактические возможности полководца и стратега. На ум сразу пришла мысль, что он не целиком и полностью использует возможности войны. Он может призвать в этот мир Атрак, чтобы напитать это измерение духом войны и стать ещё сильнее. Этот же дух может ослабить Абстаила. Подумав обо всём этом, владыка войны призвал сюда Алас и Ятаг. Огромные бивни Триумфа и Скорби будто бы очертили место сражения, а после этого яркая красная вспышка перенесла ветра войны сюда. Небеса тут же покраснели, тела багрового воинства наполнились избыточной силой, Гор в руке бога войны ещё сильнее начал рваться в бой. Но Дракалес не торопился. Воззрившись на Абстаила своим божественным взором, он видел, что произошло совершенно обратное — аура нечестивой битвы начала укрепляться, как и сам каменный исполин продолжил быть сильнее, а также становится очевидно, что тело врага перестаёт даже крошиться. Дракалес подозвал к себе Ренгала и попросил, чтобы тот рассмотрел обстоятельства своим взором бессмертного и дал совет. Но разорад уже знал причину, так что ваурд сразу же отвечал ему: «Абстаил поглощает праведную войну, чтобы порождать на свет неправедную. Чем больше ты будешь призывать дух войны в этот мир, тем сильнее будет становиться противник. Также он питается гневом, алчностью и безумием. А потому, наполняясь этими качествами, ты ослабляешь себя и делаешь сильным его. Но, как я погляжу, тебе уже удалось одолеть эти три духа в себе. Но теперь уразумей: чтобы одержать эту победу, тебе нужно отказаться от всего и сразиться с ним, подобно тому как обычный воин бьётся со своим противником» Дракалес, понял, что имел в виду этот бессмертный: отозвать Гора, приказать ратардам и ваурдам отступить от него, развеять дух войны и больше не прибегать к нему, перестать использовать свои великие силы. Да, это было суровым испытанием. Однако ваурд осознавал, что ему не победить никак иначе.

Воля полководца дала понять всем воителям, чтобы они отступали. И те не посмели его ослушаться. Перебравшись к нему за спину, багряные воители отозвали свои оружия, выполнив тем самым первое условие. Абстаил в этот момент нападает на Дракалеса, и тому приходится уклоняться и отбиваться. Сейчас, под действием духа войны, он ощущает себя всесильным и могущественным. Как же он может отказаться от него, от поддержки собственного мира? С этим этапом он решил повременить и обратил взор на свой меч-топор, который продолжал рваться в бой. Сейчас они с ним были единым целым, настроенными на одно дело — сражаться. И отозвать его означало бы самое больше предательство, какое только можно было бы свершить. Рука не поднялась делать это. Нападения каменного исполина продолжались, и своим оружием он как раз таки отбивался от его ударов. Сражаясь и осматривая тело Абстаила, Дракалес видел, что совет Ренгала действует, как надо — теперь громадина была не такая сильная. Однако все попытки извлечь три нечестивых духа, чтобы он снова стал неповоротливым и нерасторопным, ни к чему не приводили. Воля противника была сильнее. И тогда Дракалес приказал Атраку покинуть этот мир, после чего дух войны начал таять постепенно. Небеса снова делались синими, ветер снова превращался в штиль, боевой настрой медленно выветривался из души Победоносца, оставляя только лишь его собственные мысли. Да, и это помогало, потому что враг стал ещё медленнее. И теперь гнев, алчность и безумие внутри него действовали неслаженно. Они боролись друг с другом, мешая самому Абстаилу действовать с точностью и силой. Дракалес подумал, что этого будет достаточно, а потому сосредоточился не на сражении с ним, а на попытке удалить из него эти самые гнев, алчность и безумие. Томелону казалось, что он был способен на это, что ещё немного — и эти силы покинут тело каменного истукана, или он приложит достаточно духовных усилий, после чего они превратятся в праведные настрои ума и перестанут питать этого врага. Но ни первого, ни второго не происходило. Он истратил на это достаточно времени, так что даже опустилась ночь.

Изрядно замедленный и очень ослабевший Абстаил всё ещё продолжал отравлять этот мир своим присутствием. И тогда ваурд решил-таки убрать последний компонент войны — своё преданное оружие. С превеликим нежеланием отпустил он Гора, убийцу ненавистных врагов, оставшись один на один против каменного изваяния с голыми руками, как самый обычный воитель. Но и совет Ренгала оказался действенен. Теперь, когда Абстаилу неоткуда было брать силы, он почти остановился на месте. А гнев, алчность и безумие как будто бы потеряли опору и сами выветрились из него — Дракалесу даже не нужно было понуждать их к этому с помощью власти, которую он обрёл над ними. А враг тем временем остановился совсем, превратившись в просто груду камней, которую больше ничего не держит вместе, так что он стал разваливаться по частям. Томелон совершил фуруварат и всем своим весом помог этой разрушающейся конструкции разрушиться окончательно.