Багульник

– Не надо было убегать...

– Больше не буду...

Юрий тяжело перевел дыхание.

– Я, Ольга Игнатьевна, люблю вас...

Она не ответила.

– А вы?..

– Когда-нибудь скажу, - произнесла она тихо.

– Когда?

– Вернетесь с ясеневого, может быть, тогда, - уклончиво сказала Ольга и спрятала у него на груди под полушубком руки.
– А вы, Юрий Савельевич, могли и опоздать...

Он не понял.

– Ведь меня приезжали сватать.

Лицо его выразило испуг, который Ольга не заметила.

– Это вы серьезно?
– тревожным голосом спросил он.

– Серьезно, приезжали и очень дорогой тэ хотели внести, но у меня не оказалось старшего брата...

– Простите, но это бред какой-то, - резко сказал Юрий.
– Что это за тэ и при чем тут старший брат?

И Ольга рассказала о приезде Уланки.

– Это дикость какая-то, честное слово!
– почти со злостью произнес он и уже более спокойно, точно решил испытать ее, добавил: - Что же вас заставило отказаться от такого дорогого калыма? Есть ли на свете женщина, которая устояла бы перед таким богатством!

– Я еще потребовала от Уланки чугунный котел, копья и... оморочку...
– и разразилась таким громким смехом, что он повторился эхом за деревьями.

Он понял, что она шутит, и не поверил, что все, о чем она говорила, было на самом деле.

– Все-таки я устояла, - сквозь смех произнесла она.
– И сказала Уланке, что люблю другого...

– Вот и молодец, - сказал он и неожиданно для Ольги привлек ее к себе и стал целовать.
– Вот и молодец, спасибо вам...

– С чего это вы решили, что я имела в виду именно вас, Юрий Савельевич?
– слегка отстраняясь, спросила она.

Он с таким испугом посмотрел ей в глаза, что Ольге стало жаль его. Она крепко взяла его под руку, склонила голову ему на плечо, и они, не торопясь, молча, чувствуя, что в словах уже нет никакой нужды, пошли обратно.

Когда они подошли к больнице, Полозов хотел проститься, но Ольга задержала его.

– Торопитесь?

– Уже третий час ночи, - сказал он, - слишком поздно стучаться к лесничему неудобно.

– Пошли ко мне, будем чаевничать по-орочски, долго, до самого рассвета.

В шестом часу утра, когда они еще сидели за столом, раздался телефонный звонок. Ольга побежала в дежурку.

Юрий слышал, как она говорила:

– Хорошо, Егор Ильич. Срочно выезжаю. Да, в больнице сейчас тихо. Что вы, Егор Ильич, какие у меня долгие сборы? А что у ребенка? Ах, неизвестно? Просто в тяжелом состоянии? Понятно, на месте узнаю. Всего хорошего.

Она вернулась и объявила:

– Я срочно еду в Вербное.

– Как же вы думаете добраться до Вербного? Я эту дорогу знаю. Там встретится несколько таежных речек, которые и в лютую стужу плохо промерзают. Так что на собаках не проедете. Лучше всего на лошадях. А есть у вас в больнице лошади?

– Все есть - и собачки, и лошади. А наш Евлампий Петрович с закрытыми глазами везде проедет. Ему каждый кустик в тайге знаком.

Когда Евлампий Петрович пришел сообщить, что лошади оседланы, Юрий спросил:

– Как вы думаете добраться до Вербного?

– Конецьно тайгой, как зе инаце.

– А речки в тайге еще не тронулись?

– Которые тронулись, а которые, однако, нет!
– разъяснил ороч и, видимо заметив волнение Полозова, добавил: - Ницего, мы осторозьненько!

– Очень прошу вас, дорогой, следите получше за доктором.

– Следим, как зе, нася слузьба такая...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

В конце марта, как правило, солнечные дни чередуются с хмурыми, метельными, а сегодня как раз выдалось тихое утро, обещавшее хорошую погоду на весь день. Это было видно и по чистому, прозрачному небу, и по раннему восходу солнца, и еще по хорошему настроению Евлампия Петровича, обычно молчаливого и замкнутого. Он ехал немного впереди Ольги, легко, по-молодецки избоченясь в седле и что-то весело напевая.

Но чем глубже просека уходила в тайгу, тем медленнее шли лошади. Местами снег лежал такой высокий и рыхлый, что низкорослые монголки проваливались в него по самое брюхо. Часа через два выбрались, наконец, на бесснежную возвышенность, и лошади, которым надоело плестись шагом, сами затрусили рысцой. Ольге было и приятно и страшновато качаться в седле, но она была довольна, что хоть немного сократится дорога. Заметив на холмах обожженные пеньки и остатки какого-то жилища, она спросила:

– Дедуся, здесь кто-то жил?

– Давно когда-то здесь Быхиньки зили. Потом с моря худое поветрие присьло. Люди стали болеть, а немного после поцти все померли. Тогда стойбисьце созьгли, цтобы болезнь не посьла дальсе.

– И никто не уцелел из рода Быхинька?

– Один целовек, наверно. Он нынце узе старик, в Уське, слысьно, зивет.
– И, раскурив трубку, добавил: - В презнее время немало насих людей от болезни погибло. Зато нынце цють кто мало-мало заболеет, мы с тобой, мамка-доктор, помогать едем.

– Сколько вам лет, Евлампий Петрович?

– Много, наверно, а сколько - не сказю, сцитать не научился...

– На седьмой десяток, должно быть, перешло?

– Наверна!

Неожиданно он осадил коня.

– Что случилось, Евлампий Петрович?
– испуганно спросила Ольга, резко осаживая и свою монголку.

– Бидями!
– он указал на реку в неширокой, стиснутой сопками долине.

Когда он осторожно съехал с крутого берега, Ольга медленно двинулась за ним. На середине реки под лошадью Евлампия в нескольких местах треснул лед и наружу хлынула вода. Тогда Ольга решила взять правее. Она дернула поводья, поддала лошадь под бока, та перешла в галоп, но поскользнулась и припала на передние ноги, проломив тонкий и в этом месте лед. Образовалась полынья. Ольга инстинктивно выпрыгнула из седла и до половины погрузилась в ледяную воду.

– Дедушка, спасайте, я тону!
– закричала она, но тут же ощутила под ногами дно и успокоилась.

Когда старик помог ей выбраться на берег, она, вся промокшая, отяжелевшая, со слезами обиды на глазах, села на широкий обгоревший пень и закрыла лицо руками.

Евлампий Петрович привязал к дереву лошадей, куда-то ушел, но вскоре вернулся и заявил, что неподалеку есть охотничий шалаш, и предложил Ольге перебраться туда.

– В салясе костер разведем, - пообещал он.

Но Ольга решительно отказалась.

– Нет, дедуля, надо ехать дальше!

– Однако, матуська, ты тозе заболеть мозесь.

– Ничего со мной не случится. Я выпила спирту и согрелась.

– Как хоцесь, ты нацяльник!
– угрюмо ответил он.

Чтобы не расстраивать себя, Ольга больше не спрашивала Евлампия, далеко ли до Вербного... Она была благодарна ему и за то, что старик не вздумал, как это было во время поездки в Кегуй, чаевать у костра. То ли он боялся, что Ольга, на которой еще не высохла одежда, может простудиться, то ли потому, что недоглядел за ней, он чувствовал себя виноватым и стал торопиться.