Барракуда

Зеленоглазая мадам в длинном мерцающем платье величаво проплыла мимо, одобрительно бросив через плечо.

— А вам идет этот смокинг, Ефим Ефимович, — и не удержалась от шпильки, — он делает вас гораздо моложе, — Дубльфим усмехнулся красавице в спину и аккуратно повернул ключ.

Кроме роскошных туалетов здесь не поражало ничто, пожалуй, только стена небольшого холла, от пола до самого потолка, покрытая исчерканными карточками, похожими на визитки, да огромные окна ресторанного зала вызывали интерес. В остальном — все достаточно просто, без особого шика, но тихая классическая музыка и мягкий приглушенный свет намекали, что эта простота стоит немалых денег.

— Что там было? — кивнула Кристина в сторону холла, когда они устроились за круглым столом у окна.

— Вы имеете в виду памятные карточки?

— Наверное, не знаю.

— Это автографы знаменитостей, которые побывали в «Серебряной башне».

— Серьезно? Так много?

— Вполне. Среди них весьма достойные люди: Черчилль, Рузвельт, Джон Кеннеди, Мэрилин Монро, Элизабет Тейлор, есть и те, кто вам ближе, например, Том Круз и Николь Кидман — всех не перечислить.

— А это что? — не скрывая восторга, посмотрела в окно.

— Нотр Дам де Пари, Собор Парижской Богоматери.

К столу приблизился немолодой подтянутый господин, без смокинга, но со вкусом одетый, с достоинством и мягкой застенчивой улыбкой. Приветливо кивнув седой головой, он по-дружески заговорил с Осинским. Оказалось, Ефим Ефимович свободно владеет французским — щебечет, как щегол, радостно и взахлеб.

— Карашо, — улыбнулся седовласый господин русской гостье, — бон апети, мадам Кристина, — слегка поклонился и перешел к другому столу.

— Кто это?

— Тот самый Клод Террайль, о ком я недавно вам говорил. Уникальная личность! Знакомством с ним гордились многие, перед кем весь мир почтительно снимал шляпу, а он скромен, как семинарист, и застенчив, точно старая дева. Ну что, будете выбирать блюда сами или доверитесь мне?

— Пожалуй, рискну довериться, — улыбнулась Кристина и отложила в сторону розовую карту меню.

— Тогда непременно возьмите классическую утку.

— Не хочу.

— Никогда не отказывайтесь априори, — серьезно посоветовал Осинский, — так можно потерять гораздо больше, чем приобрести. Ибо вы отрицаете не просто знание нового, но и сам шанс познать. Приятие любого шанса, подаренного нам судьбой, это рывок вперед, отказ — топтание на месте. Вы не кажетесь топтуньей.

Рядом выткался официант и, почтительно наклонив голову, спросил о чем-то клиента, изучающего кожаный фолиант. Тот ответил парой коротких фраз, француз исчез так же вдруг, как явился. — Я заказал на аперитив розовое шампанское, надеюсь, вы не против?

— Нет, — улыбнулась Кристина, — я даже не прочь попробовать вашу утку.

— Браво! Тогда мы закажем две, не могу отказать себе в этой маленькой радости, тем паче, в свой юбилей. Между нами, Кристина, — он заговорщицки понизил голос, — я страшный гурман, люблю вкусно поесть. Ни за что не стану иметь дело с человеком, который свысока относится к еде, не замечает даже разницу между свежим омаром и замороженной креветкой. Еда — одна из радостей жизни, и тот, кто к ней равнодушен — не жизнелюб. А раз так, значит спокойно может предать, ибо ценит жизнь не во всей ее многогранной красе, а только за деньги. Такой легко продается, покупается еще проще и используется, как одноразовый шприц.

Над столом запорхали руки официанта с бутылкой шампанского.

— А потом куда девается этот «шприц»?

— Летит в мусоропровод, — ухмыльнулся Осинский. — Не провоцируйте меня на занудство, давайте лучше выпьем за вас!

— Сегодня не мой день рождения.

— Но ваш вечер, — мягко поправил Ефим Ефимович. — Я благодарен вам, Кристина, что доверились мне и согласились на эту авантюру.

— А у меня был выбор?.

— Вы позволили украсить собой этот вечер, — оставил без внимания ехидный вопрос, — и напомнили неприкаянному еврею, что человек рождается для счастья. Я, как ни странно, иногда бываю сентиментален, видимо, старею, — поднял бокал и дружески улыбнулся. — За вас!

— Спасибо.

— Когда я был мальчиком Фимой, — продолжил через минуту Осинский, — мама вместо мяча подарила мне скрипку, а взамен игры в футбол заставляла зубрить французские и английские слова. Тогда я на нее обижался, считал себя самым несчастным на свете, а сейчас думаю, что те годы были лучшими, и благодарю свою мать за все, — он с грустной улыбкой наблюдал, как превращается стол в экспозицию кулинарных шедевров. — Я к тому, дорогая Кристина, что понятие счастья изменчиво, как и сам человек. Ребенок мечтает быстрее стать взрослым, завидует силе старших, свободе, праву распоряжаться собой, в его понимании все это — счастье. А мы, взрослые, чем больше стареем, тем чаще осознаем, как блаженна детская пора.

— И как скучна, — добавила Кристина. Ее начинал раздражать этот «мыслитель». Он изъяснялся туманно, обиняками, то выспренно, то слащаво и часто фальшивил. Моралист из него выходил никакой, еще хуже — философ. Осинский был гораздо интереснее у церковной ограды, рядом со счастливой парой новобрачных и своим свадебным подарком для них или там, в «светелке», когда не проповедовал, а злобно шипел, когда прислал за ней громилу, привез в отель Ритц, всучил дорожную сумку — когда действовал, не рассуждал. А этот Осинский наводил тоску, сверкал плешивой макушкой, постоянно промокал салфеткой влажные от вина и еды губы. И единственное, что с ним примиряло, — подсвеченный Нотр Дам за окном, феерия кулинарного спектакля, густое терпкое вино и ощущение нереальности, от которой кружилась голова, горели щеки, а рот сам собой расплывался в глупой улыбке Золушки, сдуру залетевшей на чужой бал. Она обхватила пальцами бокал с бордо «Шато-Петрюс».

— За ваш день рождения! Спасибо, что вы меня сюда привезли, Ефим Ефимович.

— Я все же дождался от вас «спасибо», — Осинский взял темное вино в хрустале за высокую ножку. — Пожелайте мне удачи, Кристина, ибо многое может случиться, пока мы подносим кубки к губам, как говаривал мой старый учитель. Ваше доброе напутствие будет мне дорогим подарком.

Она всмотрелась в странного человека напротив и вдруг ощутила жалость к нему. Кто сидит на золотой куче — вечно в обороне, такому не позавидуешь. К тому же этот денежный мешок, перед кем угодливо расстилаются, как видно, очень одинок. Иначе закатил бы дома пир для друзей, а не торчал вдвоем с чужим человеком на золоченой чужбине. Кристина ласково улыбнулась и коротко пожелала.

— Удачи!

Утка с шестизначным номером оказалась потрясающей, ничего подобного гостья не ела.

— Удивительный вкус, — призналась она над пустым серебряным блюдом, — тонкий, нежный. Ни за что не скажешь, что утиное мясо. Здесь, наверняка, какой-то секрет.

— Угадали, — довольно кивнул гурман, вытирая салфеткой губы, — нигде больше эту болотную птицу так не готовят, — он откинулся на спинку стула и, глядя в упор, с невинной улыбкой принялся просвещать. — Все дело в том, как ее умерщвляют. Не отсекают голову, как это делается обычно, а медленно душат, вот так, — и, не спеша, сцепил руки в замок, в темных глазах промелькнули хищные искры. — В результате мясо утки пропитывается собственной кровью, что и придает блюду неповторимый вкус. Защитники животных «Серебряную башню» ненавидят.

— Ужас какой-то! — содрогнулась Кристина.

— Зато очень вкусно, — отлепился от спинки Осинский, — как говорится в одной пошлой рекламе, результат превосходит ожидание. В конце концов, в жизни часто гибнут одни, чтобы доставить наслаждение другим. Таков суровый закон, который вывела природа, вы согласны?

— Нет, но спорить не хочу.

— Потому как не имеет смысла. Что возьмем на десерт?

— Только кофе. А почему уток нумеруют?

— О, этой традиции больше века. Один из владельцев ресторана, сейчас уже не припомню кто, додумался завести специальную книгу, куда под своим порядковым номером заносят каждую удушенную утку, а рядом — имя едока. Так что, теперь и вас сосчитали, — пошутил он. — Кстати, освободите в вашей сумочке место для сертификата на съеденную птичку, вам его обязательно выдадут.