Барракуда

— Ты где?

— Дома.

— Через час буду, — коротко и ясно. Они — взрослые люди, а жизнь и так коротка, чтобы жить вполовину…

* * *

Огромный зал был полон. Телевизионщица даже не подозревала, что ее заполошенные, в вечном замоте и в джинсах собратья окажутся с таким шиком. Длинные платья, смокинги, бабочки, модные прически, стильные стрижки, тщательный макияж, идеально выбритые щеки, красивые лица — все искрилось, шептало, обмирало от надежды или восторга, завистливо вздыхало, ревновало, надеялось и ждало. Этот праздник стал ярким зрелищем для многих и торжеством единиц, кто поднимался на сцену за бронзовой статуэткой. Нет, не поднимался — карабкался сквозь годы, трепал свои нервы, пахал, как вол, безжалостно погоняя других, работал локтями, рвал зубами, расталкивал, выбивался из сил, но не сдавался, и пробился наконец к признанию.

Когда назвали фамилию Окалиной, Кристина растерялась, хотя и надеялась, что прозвучит именно эта.

— Иди, — легонько подтолкнул Талалаев, — только не вздумай упасть, — шутливо пожелал на дорожку.

Она прижала к груди коленопреклоненного бронзового человека с обнаженным сердцем и поднятой к голове рукой, шагнула к микрофону, все заготовленные накануне слова разом выветрились из памяти.

— Наверное, наступила минута, когда нужно быть благодарной. Я должна бы сказать «спасибо» отцу, он учил не сдаваться и упрямо двигаться к цели, но его давно уже нет. Могла бы поделиться радостью с мужем, который всегда верил в меня, но он умер. Хотела бы поблагодарить брата, кто не давал мне падать духом в трудные минуты, но его убили, — обвела глазами притихший зал. — Моя семья, мой дом и друзья — это вы. Давайте друг другу верить и помнить, что мы — из одного теста. Спасибо!

«Тэфффи» выставили в приемной гендиректора СТВ, за стеклом огромного книжного шкафа, и секретарша каждое утро любовно обмахивала скрюченную фигурку чистым носовым платком. Громоподобная Наталья Окалину обожала и беспрепятственно впускала в заветную дверь, даже пыталась с баса переходить на баритон, увы, пока безрезультатно. О лицемерной гордячке снова вовсю зачесали языками, обсуждая роман с магнатом. Многие клялись, что им доподлинно известно о подкупленных академиках, кто решает судьбу номинантов. Вспомнили «барракуду» и, удивляясь короткой памяти, вновь приклеили прежнюю кличку.

Ефим во всем оказался на высоте: не требовал внимания, не опекал чрезмерно, точно улавливал момент, когда их друг к другу тянуло, а когда видеться не было нужды, не досаждал, но и не позволял себя забыть. Умен, хитер, обаятелен донельзя и умеет любить — Кристина жила сегодняшним днем и ощущала себя счастливой. Она ушла из «Арабесок» и вела теперь собственный цикл, раз в месяц выдавая в эфир передачу, где встречалась со своими героями — известными всей стране людьми — в неформальной обстановке: на кухне, в садовой беседке, у реки, однажды даже в бане. Программы имели высокий рейтинг, рекламодатели валили валом. Еще в начале лета по подсказке умного друга наследница продала зоринскую квартиру, осенью, после дефолта, купила две, и обе тоже в центре. На оставшиеся деньги по совету того же Ефима приобрела акции надежной компании. Как-то Осинский приметил, что она глотает гормональное лекарство, на следующий день дал телефон и взял слово показаться врачу. Эндокринолог переплюнула всех, кого знала прежде Кристина, и скоро пациентка как заново родилась. Словом, жизнь радовала. Не давало покоя одно: Щукин. Она крепилась долго, но однажды вечером, расслабившись рядом с Ефимом, рассказала историю про бронзовый башмак и перстень Зориной. Ефим Ефимович выслушал внимательно, не перебивая, потом подумал и сказал.

— Разберусь.

— Нет, подскажи, как мне разобраться.

— Это не женское дело, такие вещи с кондачка не решаются. Жди.

Но она не дождалась. Однажды днем позвонила толстая Римма и, задыхаясь от волнения, сообщила, что Светлану арестовали.

— Римма Захаровна, вы с своем уме? За что могут Свету арестовать? — не поверила «сестренка».

— Убили Анатолия Щукина, разве вы не знаете? Вчера в ночных новостях сообщали и сегодня утром по радио. А в последнее время он часто к нам заходил, по-моему Светочка даже с ним… Ну, вы меня понимаете?

— Нет.

— Она стала такая скрытная, — пожаловалась домработница, — а я же к ней со всей душой, как к родной дочке. Раньше мы обо всем говорили: про Мишу, царство ему небесное, об ихней девочке, за работу, — проснулись в москвичке южные гены. — А в последнюю неделю ходила прям, как больная, и все молчала, думала что-то. И вот попала теперь в милицию, — всхлипнула Римма Захаровна. — Что нам делать-то, деточка?

— Успокоиться. Не волнуйтесь, все образуется. Я перезвоню.

— Они и меня допрашивали, — не унималась бедная женщина, — все пытали, где вчера вечером Светочка была. А где ей быть? Конечно, дома. Я так и сказала, а они все равно ее увели. Господи, как же жить-то теперь?

— Как жили. И присматривайте, пожалуйста, за девочкой. Няня ходит?

— Ну.

— Я перезвоню, — повторила Кристина и положила трубку. Снова сняла, постучала по телефонным кнопкам.

— Слушаю.

— Привет, это я. Ты уже знаешь?

— Да.

— Светлану забрали менты, но она здесь не при чем. Светка — рохля, не способная прихлопнуть даже муху, и очень привязана к малышке. Шалопаева не станет рисковать будущим девочки из-за этого мозгляка. Что ты молчишь?

— Слушаю.

— Можешь помочь?

— Постараюсь.

Осинский и теперь слово сдержал: через пару суток Светлану отпустили. На время убийства у нее оказалось железное алиби — домашний ужин. Алиби подтвердили трое: домработница, охранник и друг детства, ради которого накрывался стол. А не призналась подозреваемая сразу, потому что дура: не хотела подставлять старого приятеля под удар жены, ревнивой идиотки.

Шумиха вокруг убийства известного бизнесмена скоро утихла, только газетчики время от времени лениво тявкали из разных углов. А спустя год Светик улетела с дочкой в Лондон.

— Наверное, я не боец, — улыбалась она сквозь слезы в Шереметьеве перед посадкой. — Нет сил больше сражаться здесь за место под солнцем. Хочу спокойно жить и растить Светланку. И не хочу больше видеть их поганые рожи, — чьи именно — не уточнила, а «сестренка» пытать не стала, теперь это было уже не важно.

В сентябре Кристине стукнуло тридцать шесть. День рождения отмечали в загородном доме Ефима, вдвоем. Когда хозяин хлопнул пробкой от шампанского, гостья увидела за раскрытым настежь окном падающие сверху цветы и услышала странный шум с глухим треском.

— Что это?

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Осинский. — Выгляни, мне лень вставать.

Над лужайкой с искусственным водопадом кружил вертолет, а с неба сыпались цветы, как будто в воздухе ткался ковер из любимых хризантем — желтых, красных, фиолетовых, розовых, белых. Кристина отвернулась от окна и спросила.

— Может, мне тебя полюбить?

— А может быть, выйти замуж?

— Вот это вряд ли.

— Почему?

— Хочу, чтоб ты долго жил.

А зимой, в первый день нового года Осинский заявил, что уезжает.

— Надолго?

— Не знаю.

— Что это значит?

— Послушай, поедем со мной, — внезапно предложил он. — Что тебе эта страна? Здесь скоро будет нечем дышать! Наверх опять полезла серость, плесень, которая все отравляет: бизнес, свободу, — Ефим Ефимович принялся мерить шагами гостиную. — Ты же журналистка, неужели не чувствуешь? Скоро начнут отлавливать самых умных, самых предприимчивых и успешных. Меня уже пытаются задавить, обложили, как медведя в берлоге, мерзавцы! Помнишь, я как-то говорил, что в России правит стайность? — тормознул он у кресла с Кристиной.