Без семьи

Я спросил у нее: тут ли живет Барберен?

— Что такое? — прошамкала старуха и, согнув кисть руки, приложила ее к уху. — Я не очень хорошо слышу, — прибавила она.

— Я желал бы видеть Барберена из Шаванона, — крикнул я. — Он живет здесь?

Она в отчаянии всплеснула руками, и голова ее затряслась еще сильнее.

— Ты, должно быть, тот мальчик, которого он искал? — спросила она.

— Да, Барберен искал меня.

— Нужно говорить «покойный Барберен». Он умер!

— Умер?

Я был ошеломлен. Барберен умер! Как же найду я теперь свою семью?

— Так, значит, ты тот мальчик, которого он хотел отдать богатым родным?

— Вы знаете это? — спросил я, надеясь, что она может рассказать мне что-нибудь о моей семье.

— Да, он говорил мне, что нашел и вырастил ребенка, что семья этого ребенка разыскивает его и что сам он пришел для этого в Париж.

— Но где же живет эта семья — моя семья? — спросил я.

^{«— Я желал бы видеть Барберена из Шаванона. Он живет здесь?»}

— Ну, вот этого я уж не знаю. Я рассказала вам все, что слышала от покойного. Больше он ничего мне не говорил.

Я схватился за голову. Я был так поражен, так взволнован, что совсем растерялся. Несколько минут стоял я молча. Больше спрашивать было нечего. Старуха рассказала мне все, что знала.

Я поблагодарил ее и простился с нею.

— Куда же вы теперь пойдете? — спросила она.

— К товарищу.

— Он живет в Париже?

— Нет, он пришел в Париж вместе со много только сегодня утром.

— Так не хотите ли вы остановиться у меня? Скажу, — не хвастая, что здесь вам будет хорошо. К тому же ваши родные, не получая никаких известий Барберена, наверное, приедут справиться о нем сюда. А вы как раз тут и будете.

Хотя комнаты этой старухи были грязнее и отвратительнее всех, какие когда-либо приходилось мне видеть, я согласился на ее предложение. Жизнь в этих меблированных комнатах обойдется нам дешево, а это было самое главное.

— Хорошо, мы придем вечером, — сказал я.

До семи часов было еще много времени. Не зная, что делать, я пошел в Ботанический сад и, забравшись в уединенный уголок, сел на скамейку и долго раздумывал о своей судьбе.

Наконец, я встал и, выйдя из сада, отправился к собору Парижской богоматери, где мы с Маттиа сговорились встретиться.

Стемнело. Стали зажигать фонари. В этом громадном Париже, полном света, шума и движения, я чувствовал себя более покинутым и одиноким, чем если бы заблудился в глухом лесу. Наконец, пробило семь часов. В ту же минуту я услыхал лай и прежде, чем успел опомниться, Капи вскочил ко мне на колени и лизнул мне щеку. Вскоре показался и Маттиа.

^{«Не зная, что делать, я пошел в Ботанический сад, сел на скамейку и долго раздумывал о своей судьбе».}

— Ну, что? — крикнул он еще издали.

— Барберен умер!

Он подбежал ко мне, и я рассказал ему вкратце все, что узнал. Мои известия огорчили Маттиа почти так же, как и меня самого, и он старался всячески ободрить и утешить меня.

— Твои родные, — сказал он, — не получая никаких известии о Барберене, наверное, приедут сами в меблированные комнаты «Канталь». Ты увидишься с ними, но только немного позднее, чем думал, — вот и все.

То же самое говорила мне старуха, но слова Маттиа показались мне гораздо убедительнее, и я немного ободрился. Ведь и в самом деле это только отсрочка и больше ничего. Успокоившись, я рассказал Маттиа о судьбе Гарофоли.

— Еще три месяца! — воскликнул он, прыгая от радости.

Мы дошли по набережной до Аустерлицкой площади и вошли в меблированные комнаты. Переночевав там, я на следующее утро принялся, прежде всего, за письмо к матушке Барберен.

Я сообщил ей о внезапной смерти Барберена и уверял ее в своей любви. На случай, если бы мои родные написали ей, чтобы справиться о Барберене, я просил ее переслать это письмо мне немедленно.

Нам пришлось оставаться в меблированных комнатах и выжидать какого-нибудь благоприятного случая. Конечно, мы не сидели, сложа руки, а, как всегда, пели и играли на улицах, добывая необходимые для жизни средства.

Мне удалось навестить в тюрьме огородника, который приютил меня после смерти Витали. Мне очень хотелось дать ему надежду, что если я найду своих родителей, то прежде всего постараюсь выкупить его из долговой тюрьмы.

В продолжение трех дней не случилось ничего особенного. Никто не справлялся о Барберене и не приходило письма ни на мое имя, ни на его имя. Наконец, на четвертый день подали мне письмо. Оно было от матушки Барберен. Она писала, что знает о смерти мужа и посылает мне письмо, которое получила от него незадолго до его смерти. Оно может пригодиться мне, так как в нем говорится о моих родных.

Я дрожащими руками развернул это письмо и прочитал вслух:

«Моя дорогая жена!

Я лежу в больнице и так болен, что едва ли встану. Будь у меня побольше сил, я написал бы тебе, как и почему я заболел, но так как я очень слаб, то скажу тебе лучше о самом главном. Если я умру, напиши в контору Грета и Галлея, которым поручено разыскивать Рене. Вот их адрес: Лондон, Грин-сквер, Линкольс-Ин. Напиши им, что только ты одна можешь указать им, где найти Рене, и постарайся получить от них побольше денег. Тогда тебе можно будет прожить без нужды до самой смерти. А узнать, где Рене, ты можешь у Аксена, бывшего садовника, который теперь сидит в долговой тюрьме Клиши, в Париже. Целую тебя в последний раз.

Барберен».

— В Лондон! — воскликнул Маттиа, как только я прочитал письмо.

Оно так взволновало меня, что в первую минуту я не мог сообразить, что такое говорит Маттиа, и с недоумением смотрел на него.

— Так как искать тебя поручили английской конторе, — продолжал он, — то, значит, твои родные — англичане. Если бы твои родители были французы, они, конечно, не поручили бы англичанам разыскивать тебя во Франции. Нам нужно ехать в Англию. У нас сейчас есть сорок три франка. Это даже больше, чем нам понадобится на дорогу в Лондон. В Булони мы сядем на пароход, который привезет нас туда. Это обойдется недорого.

— Едем, — сказал я.

Мы живо уложились, взвалили мешки на спину и, приготовившись в путь, сошли вниз.

Восемь дней шли мы из Парижа в Булонь, останавливаясь по дороге в больших городах и давая представления, чтобы увеличить наш капитал. Маттиа, который до того времени, как попал к Гарофоли, жил одно время в цирке, выучился от английских клоунов английскому языку и теперь старался научить меня хотя бы наиболее употребляемым английским словам.

Когда мы пришли в Булонь, у нас было тридцать два франка, то-есть гораздо больше того, сколько требовалось на проезд в Лондон. Мы забрались на пароход пораньше и устроились, насколько могли, удобнее, за грудой ящиков, защищавших нас от холодного северного ветра.