Без семьи

В то время, как я слушал рассказ отца, мать накрыла на стол и поставила на него блюдо с большим куском жареного мяса, обложенного картофелем.

— Вы, наверное, голодны, — сказал отец, обращаясь ко мне и к Маттиа. — Садитесь, сейчас будем ужинать!

Он придвинул кресло старика к столу, сел сам и роздал всем по толстому ломтю мяса с картофелем. Я думал, что после ужина мы посидим все вместе около камина. Но отец сказал, чтобы мы ложились спать, так как к нему должны притти друзья.

Ом взял свечу и провел нас в прилегавший к дому сарай. Там стояли две большие фуры, в которых обыкновенно развозят товар. Он отворил дверцу одной из них, и мы увидели две приготовленные для нас постели.

— Ложитесь скорее, — сказал отец. — Спокойной ночи!

Уходя, отец унес свечу и запер за собою дверь фуры. Приходилось ложиться. Я долго не мог заснуть. Какой-то смутный страх мало-помалу овладел мною. Я и сам не знал, чего боялся. Так прошло несколько часов. Вдруг я услышал стук в дверь сарая, и через минуту слабый свет проник в нашу фуру из окна, проделанного в стенке.

Я не заметил этого окна раньше, потому что оно было задернуто занавеской. Половина этого окна была около постели Маттиа, другая половина — около моей. Не желая, чтобы Кали разбудил весь дом, я велел ему молчать и заглянул в окно.

Мой отец, держа в руке фонарь, тихо вошел в сарай, осторожно отворил выходившую на улицу дверь и, впустив двух каких-то мужчин с большими тюками на спине, приложил палец к губам и показал на фуру, в которой мы лежали. Он, очевидно, предупреждал их, чтобы они не шумели и не разбудили нас. Такая заботливость с его стороны тронула меня.

Отец помог вошедшим людям снять тюки, а затем ушел и через несколько минут вернулся с матерью. Во время его отсутствия незнакомцы развязали тюки. В одном были куски материи, в другом — разные вязаные изделия. Отец брал каждую вещь, внимательно осматривал ее при свете фонаря и передавал матери, которая срезывала ножницами пломбы и клала их в карман. Это показалось мне странным.

Рассматривая вещи, отец тихо говорил с незнакомцем. Они как-будто боялись чего-то, и я слышал, как они несколько раз произносили слово «полицейский». Когда весь товар был внимательно осмотрен, они отправились в дом.

^{«Он, очевидно, предупреждал их, чтобы они не шумели и не разбудили нас».}

Я старался дать себе отчет в виденном. Почему эти люди вошли с улицы, а не со двора, почему говорили они шёпотом, упоминая полицию и, как будто, боялись чего-то? Почему мать обрезывала пломбы с купленных вещей?

Я старался отогнать от себя эти мысли, но это не удавалось мне. Через несколько времени сарай снова осветился, и я заглянул в окно. Отец и мать были теперь одни. Мать торопливо увязывала вещи в два тюка, а отец подметал один угол сарая, где было навалено много песку и соломы. Под этим мусором оказалась дверь в подвал. Отец, взвалив один тюк на спину, спустился с ним вниз, а потом вернулся за другим и тоже отнес его в подвал. Мать стояла с фонарем и светила ему. Спрятав тюки, отец снова взял метлу и ушел из сарая вместе с матерью.

В ту минуту, когда они уходили, мне послышался шорох и показалось, что Маттиа ложится в постель.

Неужели и он видел, что происходило здесь? Я не решился спросить у него.

Так прошла вся ночь. И только когда наступило утро, я забылся тяжелым, тревожным сном.

Я проснулся, когда щелкнул замок, и дверцы нашей фуры отворились.

Нужно было итти в дом. Ни отца, ни матери там не оказалось. Дедушка сидел в своем кресле перед камином, как будто со вчерашнего дня не трогался с места. Моя сестра, Анни, вытирала стол, а брат, Аллеи, подметал комнату. Я подошел к ним, чтобы поздороваться, но они продолжали свое дело, не обращая на меня никакого внимания.

Я хотел пожать руку дедушке, но когда я проходил к нему, он, как и накануне, плюнул в мою сторону, и я отошел.

— Спроси, пожалуйста, — сказал я Маттиа, — где мои отец и мать.

Маттиа исполнил мою просьбу и получил от дедушки ответ, что отец ушел на целый день, мать спит, а мы можем итти гулять.

— Только это? — спросил я. — Он говорил как будто бы что-то еще.

Маттиа нерешительно взглянул на меня.

— Не знаю, хорошо ли я понял, — ответил он. — Мне показалось, что он сказал, чтобы мы, гуляя по улицам, не зевали; что дураки для того и существуют, чтобы их обирать.

Должно быть, дедушка сообразил, что Маттиа переводит мне его слова, потому что, когда тот кончил, он сделал рукой такой жест, как будто засовывал что-то в карман, и подмигнул нам.

— Пойдем, — сказал я Маттиа.

Часа два или три мы ходили по соседним улицам, не решаясь отойти далеко от двора, чтобы не заблудиться.

Наконец, мы снова очутились около нашего двора и вошли в дом. Мать сидела неподвижно, опустив голову на стол.

Думая, что она больна, я подбежал к ней и обнял ее. Она приподняла голову, взглянула на меня мутными глазами, как будто не узнавая меня. Я почувствовал сильный запах водки.

— Джин, — сказал дедушка. Он, захихикав, взглянул на меня и прибавил еще несколько слов, которых я не понял. С минуту стоял я неподвижно, совершенно ошеломленный, а потом взглянул на Маттиа и сделал ему знак. Мы снова вышли.

Долго шли мы рука об руку, не говоря ни слова, пока не очутились в громадном парке. Тут нам было удобно поговорить.

— Тебе нужно уходить отсюда, Маттиа, — сказал я. — Уезжай назад во Францию.

— Я не покину тебя, нет, никогда!

— Я знал, что ты так ответишь мне, но нам нужно расстаться. Уезжай во Францию, в Италию, куда хочешь, но не оставайся в Англии.

— А ты?

— Я должен остаться с моими родителями, — ответил я. — Ведь я обязан жить с ними. Возьми себе все оставшиеся у нас деньги и уезжай.

— Полно, Рене! Уж если кому нужно уезжать, так не мне, а тебе.

— Почему?

— Потому что…

Он не окончил и отвернулся.

— Маттиа, скажи мне правду! Ты не спал ночью? Ты видел все? — спросил я.

— Я не спал, — прошептал он.

— Что же ты видел?

— Все!

— И ты понял?

— Да. Твоему отцу приносили краденый товар. Он был недоволен тем, что эти люди зашли с улицы и стучались в дверь не дома, а сарая, но они ответили, что не могли войти со двора, так как за ними следили полицейские.

— Ну, так ты понимаешь теперь, что тебе нужно уезжать! — сказал я.

— Если уеду я, то уезжай и ты. Тебе так же не хорошо оставаться здесь, как и мне.

И я закрыл руками лицо, вспыхнувшее от стыда.

— Если ты боишься за меня, то я, с своей стороны, боюсь за тебя, — продолжал Маттиа. — А потому я и говорю тебе: уедем вместе во Францию, к матушке Барберен и твоим друзьям.

— Это невозможно. Ты не обязан оставаться у моих родителей, а я должен жить, с ними.

— Твои родители? Этот парализованный старик — твои дедушка? Эта пьяная женщина — твоя мать?