Бисквитка

Других вопросов едва коснуться успели - бежать пора. Дела, дела…

– Ах да, чуть не забыл, - спохватился Григорий при прощании, - ждём тебя со всем семейством в воскресение. Раечка необычный вечер затеяла, вроде как гость у нас намечается столичный, интересный. Не спрашивай, подробностей не знаю. Велено только передать, что отказов не принимается. Так что до встречи.

***

Раечка, обладательница стремительных манер и отменного вкуса, была неисправимо больна романтизмом, что сказывалось на всём, чего касались её тонкие пальцы, унизанные серебряными перстнями филигранной работы. Золото она не любила.

В убранстве дома не было ничего случайного, каждая вещь уместна и не нарушает общую гармонию: шелка тёплых пастельных тонов, мягкие драпировки, изящные экраны и французский фарфор; потемневшее серебро, чистить которое не разрешалось, дабы сохранить старинный вид; неброская светлая мебель плавно-изогнутых линий. Вроде бы ничего напоказ, но при внимательном рассмотрении декора, всякий, мало-мальски понимающий в роскоши человек, понимает, насколько здесь всё изыскано, дорого и ограничено лишь врождённым чувством меры хозяйки.

В гостиной, куда Рая лично провожала каждого приглашённого, обстановки было немного, зато на диванах, что стояли широким полукругом, в изобилии раскиданы подушки из узорчатых итальянских тканей, для приятной неги и душевных разговоров. Чуть поодаль, но по центру, приготовлен небольшой круглый столик из мрамора, он уже сервирован к чаю, рядом стул с высокой спинкой и резными подлокотниками, видимо, для той таинственной персоны, ради которой Рая собрала гостей. В дальних углах комнаты приглушённым светом уже мерцают сиреневые торшеры (ноябрь - месяц тёмный), но высокие канделябры из бронзы, только что расставленные на каминной полке кем-то из слуг, не оставили электрическому току шансов - вечер будет при свечах, что, несомненно, добавит загадочности картинам, на которых вместо привычных натюрмортов и портретов изображены развалины старинных замков, на фоне то безмятежной, то бунтующей природы. Новое увлечение Раечки. Прошлым летом Григорий, специально для жены, распорядился возвести в саду несколько колонн и портик в обветшалом стиле, чем страшно удивил всю округу - тратить деньги на такую глупость! Хотя руины, увитые цветами, выглядели весьма живописно.

Лакеи подали оршад. Сладкая прохладительная вода с мелко толчёным миндалём сразу привлекла внимание детей, которые пока что крутились рядом со взрослыми, а их няньки и гувернёры стояли в сторонке, готовые в любой момент увести самых маленьких, чтобы не мешали, в другую комнату, с игрушками, сладостями и фруктами. Кто-то из малышей тут же свой оршад разлил, и на себя, и на пол, разревелся с испуга, лакеи кинулись лужу вытирать, а всхлипывающего ребёнка увела нянька, чтобы переодеть в сухое и успокоить.

В общей суматохе никто не заметил появление нового гостя. Это был среднего роста господин лет сорока, совершенно непримечательной внешности: нос, губы, подбородок, глаза - всё аккуратное, соразмерное, не зацепишься, но в осанке и манерах чувствовалась порода. Он присел к мраморному столику и с удовольствием огляделся. Раечка встала рядом, и немного повысив голос, попросила тишины.

– Знакомьтесь, Антон Маркович Анучин. Теософ. Из Москвы. Антон Маркович любезно согласился побеседовать с нами о мистических и религиозных знаниях. Мне кажется, что многим будет интересно, как устроен мир с точки зрения оккультизма. В тайных науках ведь есть какая-то особая, я бы даже сказала, магическая привлекательность, не так ли?

– Это мы что, столоверчением займёмся?
– не удержался от вопроса кто-то из мужчин, скептически настроенный к подобным практикам.

– Нет, нет, духов тревожить не будем, - улыбнулся лектор, - просто поговорим о вечном стремлении человека к потустороннему, непознанному, сверхразумному совершенству.

Хозяйка сделала воспитателям знак, чтоб уводили детей, но Антон Маркович предложил поступить иначе. По его просьбе на пол бросили медвежью шкуру, что принесли из кабинета Григория Дмитриевича, и несколько подушек. Малышня, не поверив своему счастью - Им! Разрешили! Остаться! Со взрослыми!

– с радостью уселась на мягкий белый мех и от неожиданности случившегося притихла.

– Вот и славно! Думаю, что никто никому мешать не будет. Кстати, все желающие, - он взглянул в сторону нянек с гувернёрами, которые в растерянности топтались возле двери, не зная, что им делать, - могут остаться. Раиса Степановна, будьте добры, попросите прислугу добавить стулья, и мы начнём. Пожалуйста, не стесняйтесь, если кому скучно покажется, неинтересно, или какая надобность появится, вы смело можете нас покинуть. И, разумеется, в любой момент вернуться.

Зажгли свечи. И сразу тени, меняющие от любого движения и без того причудливые очертания, расползлись по стенам, наполнив гостиную тайной, лёгкой тревогой и ожиданием чудес.

Не обращая внимания на шорохи одежд, поскрипывание диванов и возню детей, Антон Маркович, пододвинув ближе чашку с чаем, начал разговор:

– Забудем на время об извечном метании ума - внутренняя суматоха мыслей мешает порой увидеть истину. Садитесь, дорогие мои, поудобнее. Кто хочет, может глаза закрыть. И даже вздремнуть, если того организм требует. Не волнуйтесь, все нужные слова попадут прямиком к вам в душу. Я буду говорить, а вы слушайте тишину, что будет звучать между слов…

«Чепуха невероятная, - фыркнула про себя Анна Юрьевна, недовольно поджав губы, - что можно между слов услыхать-то?!»

Любовь Гавриловна по причине деликатного положения с удовольствием привалилась к плечу мужа, но вслушивалась не в речи столичного господина, а в тихое шевеление плода - вот где самая настоящая истина, в этом маленьком ростке жизни. Иван Дмитриевич, не склонный верить кому-либо без должных на то оснований, а уж тем более философам, у которых в речах сплошная неопределённость, скептически поглядывал по сторонам, пытаясь угадать, кто уже попался на крючок опытного лектора. Такие, несомненно, имелись.

«Да вот хоть гувернантка наша, - неодобрительно подумал он, – смотрит как кукла, не мигая».

Действительно, отвердев лицом, Мина Осиповна, неподвижно сидящая на стуле, не сводила сияющего взгляда с Анучина, совершенно забыв о своих обязанностях.

«Ну ладно, Раечка увлеклась мистическими практиками, так она по жизни такая, то в одно кидается, то в другое, но этой-то куда, ведь от хозяйской воли зависит, - размышлял Иван Дмитриевич, наблюдая за Миной, странным образом в полумраке похорошевшей, - вот не понравится мне её интерес к этой мутной науке, возьму и выгоню. Но это я так, пока мыслями шуршу. Хотя приглядеться стоит. Вдруг дитю лишнего наговорит, отчего мозги набекрень съедут. Оно нам надо?! Кстати, а где Ташка-то? Ага, вот она, рядышком с крёстной пристроилась, - потеплел он лицом, - руки на колени сложила, слушает, будто что понимает, малявка».

Скучающий Григорий Дмитриевич тоже взглядом по лицам прошёлся и заметил его интерес к гувернантке, понимающе усмехнулся, истолковав его по-своему.

«Ай да братец Иван, вот проныра, вот вивёр! Но не мне судить, - хмыкнул он, - все мы - прожигатели жизни, все склонны… скажем так, к переменам».

Желтовато-красный душный сумрак, покорный движению пламени свечей, дурманил голову, несколько старомодный язык лектора, более мягкий на звук (словно гласные поёт), обволакивал, но не усыплял. Внимание удерживалось тем, что Анучин говорил то тише, то громче, отчётливо выделяя отдельные слова, которые на его взгляд стоило подчеркнуть, а длинные паузы давали возможность осмыслить сказанное. Даже дети, поначалу крутившиеся на меховой подстилке, сидели тихо, почти недвижно, хотя вряд ли понимали, о чём идёт речь.