Бисквитка

Музыка слов заворожила всех. Или почти всех.

– Доверьтесь мудрости древних Учителей, - задержавшись взглядом чуть дольше, чем позволено этикетом, на неподвижной фигуре Мины, Антон Маркович едва слышно вздохнул и продолжил, - пусть они ведут нас шаг за шагом, незримо и терпеливо направляя к Свету. Но не стоит думать, что на пути к совершенству нужны особые условия. Это не так. Нет никаких особых условий. Для каждого из вас уже созданы все обстоятельства, неповторимые и строго индивидуальные.

– Это ж получается, - недовольно крякнул чей-то мужской голос, - всё заранее определено? И какой тогда смысл в этой жизни?

– Хороший вопрос!
– откликнулся Анучин, - мы к нему вернёмся. Чуть позже. Кстати, ещё вопросы есть? Задавайте, не стесняйтесь, отвечу по возможности на все. Можно приватно. Я думаю, Раиса Степановна позволит мне немного задержаться в её гостеприимном доме.

– Разумеется, разумеется, - Раечка энергично закивала головой, - но все личные вопросы после ужина. Его подадут через полчаса. Так что у вас, Антон Маркович, есть ещё немного времени, чтобы пробудить наш разум от спячки.

Анучин, отпив глоток остывшего чая, ласково окинул взглядом своих слушателей.

– Вот вы сказали «разум». Но что значит это слово?
– он разбил его на части, - раз-у-м. Раз - развить, у - умение, м - мыслить. Развитие умения мыслить - это и есть разум. Ну что ж воспользуемся этой великолепной возможностью, данной нам Творцом, и попробуем разобраться, в чём же смысл человеческой жизни…

Но только трое из присутствующих в оставшиеся полчаса слушали речи Антона Марковича с тайной надеждой, что эта лекция никогда не кончится.

Остальные ждали ужин.

7. К всеобщей радости конца света ни первого, ни тем более тринадцатого ноября, несмотря на разгул потусторонних сил с их безумными пророчествами, так и не случилось. Тем не менее процесс замены старого на новое, как и положено при смене эпох, уже вовсю шёл, напоминая человечеству, что век, хотя и состоит из сотни лет, но тоже скоротечен, а посему пора итоги подводить как в мировом масштабе, так и в личном.

Поздним вечером, оставшись наконец одна, Мина с удовлетворением отметила в своей тетради, предназначенной для педагогических записей, ещё один пункт, с которым удалось справиться: её воспитанница в рекордные сроки запомнила все буквы и даже пытается самостоятельно складывать из них слова.

Кстати, девочка, как только ей позволили взять куклу в свою комнату, перестала пугать родных ночными прогулками, что положительно сказалось на её настроении, оно стало более ровным, но не однозначным.

Ради изучения грамоты, что позволит переписываться с Иветтой, Таша была готова заниматься хоть целый день, а приходилось - точно по расписанию. Ей редко позволяли отступать от намеченных планов. Всегда под контролем, всегда под присмотром. Так распорядилась Любовь Гавриловна, которую в своё время воспитывали подобным образом, и делать это как-то иначе, она не видела резона.

Мина Осиповна, как любая гувернантка на её месте, оказалась между двух огней: и требования хозяйки выполнить, и в глазах воспитанницы не выглядеть слишком уж занудной. Опыт подсказывал - надо уметь лукавить, лавировать, осторожничать. Но аккуратно, сохраняя в мыслях и в поступках чистоту, чтобы ненароком судьбу не испортить. Не для себя стараться, для пользы дела.

Хитрить умела и Таша.

Однажды, вместо того чтобы пробовать разные виды стежков, она выпросила у Генички, что вызвалась приохотить её к рукоделью, коробку со всякой швейной мелочью и сидит себе из пуговиц буквы выкладывает, петельки да крючки пересчитывает, короче, самовольничает. Добрая и нетребовательная тётка только вздыхала, пока не явилась с инспекцией мать.

– Батюшки мои, это что ж за белоручка у нас растёт?
– рассердилась Любовь Гавриловна, - нет, нет, придётся тебе, дорогая, всё ж и тут усердие проявить. Вот тебе моё задание: сделай к Рождеству, к примеру - для крёстной, какую-нибудь вышивку, пусть даже и самую простую. Иначе, ты меня знаешь, накажу.

Деваться некуда, Таша взялась за иглу. Но когда никто не видел, она специально путала нитки и колола до крови пальцы. Через несколько дней самоистязания, во время обеда, она была чересчур тиха, морщилась и дула на кончики пальцев. Весь спектакль, как поняла потом Мина Осиповна, предназначался для отца. Разумеется, тот спросил, что случилось. Увидев множество красных точек, которые ещё чуть-чуть и превратятся в болячки, он сердито потребовал отстать от ребёнка со всякой бабской ерундой. Пусть лучше рисует, чем так руки уродует. Надо будет, он у лучших мастериц вышивки закажет, раз у неё к этому делу способностей нет.

Блеснув глазами, Таша быстро голову опустила, чтоб радость свою спрятать, а Любовь Гавриловна обиженно губы поджала, но перечить не посмела. Нянька же одобрительно хмыкнула, уж она-то свою подопечную как никто другой знала, сама же учила на пролом не лезть, а проулками, проулками и наискосок…

***

Уроки чтения и письма проходили гладко, на подъёме, а всё что касалось других наук, тут требовалось терпение и всяческие педагогические уловки. С немецким языком поначалу не заладилось. Девочка капризничала, не желая срисовывать буквы в готическом стиле, слишком много в них, в отличие от русских, острых углов. Прописные буквы её тоже не заинтересовали.

– Злой, злой язык!
– бормотала она, карябая пером тетрадь, - сердитый!

Но опять выручила Иветта-Веточка.

Обратив внимание воспитанницы на германское происхождение куклы, Мина Осиповна несколько занятий посвятила рассказам о красивых замках и старинных городах, изредка вставляя в свою речь иностранные слова и тут же их объясняя. Привезённые с собой книги на немецком языке с простыми, немного назидательными историями для детей и очень красивыми картинками, тоже в ход пошли. Ташины глаза постепенно привыкли к готическому шрифту, она начала распознавать причудливо напечатанные буквы. А когда получила новую записку от Иветты, но по-немецки, то уже без всякого сопротивления взялась за учёбу.

Интересно же, что там написано.

Было забавно наблюдать, как она с самым серьёзным видом показывала своей подружке-игрушке, какие буквы освоила. Кукла косила своими странно разными глазами и одобрительно улыбалась. Но чаще всего Таша с ней разговаривала. Её маленькое, почти потерявшееся в золотистых локонах, упорное личико при этом светилось от счастья. Она говорила и за себя, и за Веточку, совершенно забыв, что рядом находится кто-то из взрослых, отчего Мина порой становилась свидетельницей секретных бесед.

Не далее как сегодня утром Таша трагическим шёпотом рассказывала кукле, что в доме скоро заведётся новый малыш, а ей этого совсем не хочется, ведь братик уже есть - Митенька, зачем ещё кто-то.

– Нянюшка к нему, сказала, уйдёт, только она одна и умеет с маленькими обращаться, а меня отдаст гувернёрке. Насовсем. Потому что я выросла. Как без нянюшки жить, ума не приложу, - пожаловалась Таша, копируя взрослую речь, - только она меня и любит. Остальные - нет.

– Не может быть!
– всплеснув руками, ответила она за куклу.