Черчилль

Черчилль был также избавлен от необходимости принимать участие в создании государства Израиль. Он оставался убежденным сионистом. Бен-Гурион и Вейцман, отцы-основатели Израиля, были его друзьями. Однако он не мог смириться с предшествовавшим утверждению Израиля жестоким террором «Иргуна» и «Банды Штерна», который был направлен в том числе и против британских войск. «Я стараюсь выбросить из головы все, что касается Палестины», – печально говорил он.

Он полагал, что находясь в оппозиции, выполнял двойную задачу. Во-первых, он пытался привлечь внимание мировой общественности, в особенности Соединенных Штатов, на угрозу, исходящую от набиравшего мощь сталинского Советского Союза. В Америке Черчилль был необычайно популярен. 6 марта 1946 года по приглашению президента Трумена, ставшего его близким другом и преданным поклонником, Черчилль произнес речь в колледже Вестминстер, город Фултон, штат Миссури: он призвал к бдительности в ответ на угрозы Советов. «Железный занавес опустился над континентом», – сказал он. По сей день продолжаются споры, изобрел ли Черчилль термин «железный занавес». Достоверно лишь то, что он сделал это выражение популярным, так же как и слова «холодная война». «Холодная война с Россией пришла на смену горячей войне с Германией», – говорил он. Однако Черчилль также отчетливо осознавал свою вторую задачу, заключавшуюся в необходимости наладить диалог, – несмотря на холодную войну и железный занавес. Как и прежде он искал встреч и переговоров. Он любил говорить: «Лучше болтать, чем воевать». Он настойчиво отвергал обвинения в том, что является человеком войны и более того «поджигателем войны». В 1941 году он не без удовольствия сфотографировался с американским автоматом «Томпсон». Этот снимок часто использовали против него как иллюстрацию к образу «гангстера Черчилля» – и Гитлер, и его соперники лейбористы. Но фотография была отличная, и Черчилль ее любил. Когда он во время войны летал над Атлантикой, он требовал, чтобы его спасательная шлюпка была оснащена автоматами «Томми». «Я плена боюсь больше, чем смерти, и если уж пойду ко дну, то с боем».

И все же он боялся прослыть чересчур озлобленным. Именно поэтому в 1945-м он приветствовал назначение на пост министра иностранных дел Эрнеста Бевина, жесткого, решительного и при необходимости беспощадного, он считал его человеком, способным противостоять русским и показать им «что почем». Он рукоплескал Эттли за его твердую позицию по отношению к продвижению советских войск, особенно во время блокады Берлина. Ему не нравились уменьшительные прозвища Эттли (кроме тех, которые он придумывал сам). Однажды в Чартвелле сэр Джон Роджерс назвал его «глупым старичком Эттли». Черчилль рассердился:

Мистер Эттли – премьер-министр Англии. Мистер Эттли был вице-премьером в годы войны и сыграл важную роль в достижении победы. Мистер Эттли большой патриот. Не смейте называть его «глупым старичком Эттли» в Чартвелле, иначе Вас не пригласят сюда в следующий раз.

Черчилль считал большой удачей, что война в Корее началась, когда Эттли и лейбористы все еще находились у власти. Еще прежде, в 1951-м, он сказал группе депутатов-консерваторов: «У нас нет выбора, и придется воевать, но если бы премьер-министром был я, они бы назвали меня милитаристом. И вот мне не пришлось делать это – отправлять наших парней на войну на другой конец света. Старик был добр ко мне». Сэр Реджинальд Мангейм-Баллер был озадачен. «Какой старик, сэр?» Черчилль усмехнулся: «Ну как же, сэр Реджинальд. Всемогущий Бог, Правитель Вселенной!»

Возможно, в самом деле, исход выборов 1945 года стал благословением, освободив Черчилля от тяжкого бремени. Если бы он остался премьер-министром, вряд ли бы он прожил так долго. Так полагают врачи. Он оставался частым посетителем Палаты общин и произнес несколько памятных речей, но оставил скамью оппозиции молодежи: Идену, Батлеру, Оливеру Литтлтону и Гарольду Макмиллану, сам же он все чаще делал паузы. Он стал больше рисовать и более серьезно к этому относиться. После его поражения на выборах, фельдмаршал Александер предложил ему бывать на ведомственной вилле военного министерства, на озере Комо. Черчилль принял приглашение и написал там несколько замечательных пейзажей. О нем стали много говорить как о прекрасном пейзажисте, богатые коллекционеры покупали его работы. Аукционная цена их поднялась, а его превосходная книга «Рисование как развлечение» стала популярной и очень понравилась президенту Королевской Академии художеств, сэру Альфреду Маннингсу. Тот любил находить таланты, Черчилль для него стал лучшим примером того, каких высот может достичь любитель, если его вовремя поддержать и ободрить. Он способствовал избранию Черчилля Почетным членом Королевской академии. Ничто в жизни Черчилля не доставило ему большего удовольствия. Он отправил свои картины на летнюю выставку и всякий раз, когда у него была возможность, посещал ежегодный банкет и произносил там речи. У них с Маннингсом было много общего, они любили жизнь и цвет и терпеть не могли «современное искусство». Маннингс рассказывал: «Мистер Черчилль как-то сказал мне: "Альф, если бы ты, гуляя по Пикадилли, встретил Пикассо, что бы ты сделал?" – "Дал бы ему пинка, мистер Черчилль". – "Отлично, Альф"».

Вдобавок ко всему, Черчилль пристрастился к скачкам. Клемми этого не одобряла: «Это спорт богатых, – говорила она, – до того, как он купил лошадь (зачем – не знаю), он едва ли хоть раз бывал на ипподроме». На самом деле, он заразился этим от зятя Кристофера Соумса, мужа его дочери Мери и страстного лошадника. Черчилль всегда идеализировал отца, и на этот раз сердце его дрогнуло: «Я дам новую жизнь скаковым цветам моего отца». Ему это удалось, потом он еще построил небольшую конюшню вблизи Ньючапел Грин, она находилась неподалеку от Чартвелла и оттуда удобно было возить лошадей для скачек в Линфилде. Он приобрел серого жеребца по кличке Колонист II, который выиграл для него тринадцать забегов, среди них были и крупные. Он пользовался необычайной популярностью у букмекеров: на него обычно ставила пролетарская часть завсегдатаев ипподрома. В 1950-м Черчилль был избран членом Жокейского клуба, что ему также чрезвычайно нравилось. Более того, увлечение скачками не только не разорило его, но наоборот, позволило ему заработать немалые деньги.

Однако основным его занятием в послевоенные годы стало писательство. Именно поэтому Клементина считала поражение на выборах 1945 года скрытым благословением. Он всегда верил, что «слова – это единственная вещь, которая остается в вечности». С 1941-го по 1945-й он занимался великими делами. И теперь он должен был написать об этом, чтобы удостовериться: деяния его будут описаны корректно и именно в таком виде останутся в вечности. После политического провала 1945 года, он сосредоточился на создании своих мемуаров о войне. Это была серьезная и сложная работа, Черчилль прилагал всю свою энергию, стараясь справиться по возможности быстро. Несмотря на огромный объем, более 2 миллионов слов, большая часть книги была завершена до его возвращения во власть в 1951 году. Но трудно отделаться от мысли, что останься он в свое время на Даунинг-стрит и сосредоточь все свои усилия на политике – тем более в жестоких условиях послевоенного мира, книга эта так бы и не была написана. Мир лишился бы литературного шедевра, и наше представление о Черчилле было бы совершенно другим.

Книга стала плодом коллективного труда. Чартвелл превратился в своего рода писательскую фабрику, наполнившись призрачными соавторами, ассистентами-исследователями, консультантами-историками и военными экспертами, они то появлялись, то исчезали, зато секретари и машинистки записывали и перепечатывали текст днем и ночью. Черчилль придумал себе «формулу творчества»: «3D – documents, dictation, drafts» (документ, диктовка, черновики). Книга сочетала в себе документальную историю с мемуарами. С ранних лет Черчилль хранил все свои записи (так же поступал и Джордж Вашингтон), и Чартвелл был специально перестроен таким образом, чтобы часть дома превратилась в хорошо приспособленный архив. После издания «Мирового кризиса» он четко усвоил необходимость по возможности раньше других использовать официальные документы, держать их в пределах доступности – и физической, и юридической. С самого начала Второй мировой он прилежно следовал этому принципу. Не исключено, что многое из написанного им в годы войны: докладные записки, приказы, аналитика и стратегические директивы изначально предполагались для использования в книге. Именно поэтому он всегда отдавал свои бумаги переписчикам. Перед тем как покинуть Даунинг-стрит летом 1945 года, он заключил «отличную сделку» с секретарем Кабинета сэром Эдвардом Бриджесом. Черчилль отказался от почестей и какого бы то ни было финансового вознаграждения за военные заслуги. Но он попросил и получил разрешение на то, чтобы большая часть официальных военных документов была закреплена за ним как его собственность. Более того, ему было позволено перевезти этот архив в Чартвелл. Единственным условием была санкция действующего правительства на публикацию. Такое соглашение означало, что Черчилль мог воспользоваться своим приоритетом немедленно, и это изначально давало ему фору на старте. В течение семи лет – именно столько времени ему потребовалось на завершение и издание своего труда – у него не было соперников такого уровня. Гитлер, Муссолини и Рузвельт были мертвы (равно и Чемберлен, и Болдуин). Сталин мемуаров не писал, – глупец! – он полагал, что официальные советские историки под его чутким руководством сделают это вместо него. Черчилль опубликовал свой труд задолго до того, как многочисленные генералы, адмиралы, маршалы авиации и политики, принимавшие непосредственное участие в минувших событиях, смогли сказать хотя бы слово. Он смог извлечь выгоду из эксклюзива. Он один имел доступ к архивам, закрытым для всех, кроме нескольких историков-профессионалов, которые специализировались в своих узких областях. Уже в 1958 году доступ к архивам был законодательно урегулирован: вступил в силу «закон пятидесяти лет», согласно которому документы допускались к публикации лишь по истечении полувекового периода. В 1967-м этот срок был сокращен до тридцати лет, но к тому времени Черчилль уже умер, успев стать первым историком войны.

В действительности период переосмысления недавней истории начался лишь через десять лет после смерти Черчилля. К тому времени большинство пущенных им в оборот мнений и оценок, сделались достоянием истории, их изучали в школах и университетах, а героический эпос Черчилля, в большинстве созданный им самим, стал частью исторической памяти общества. Что же там достоверно? Огромное количество документов, особенно протоколы и телеграммы военного времени. Черчилль надиктовал большие куски текста, касавшиеся ключевых событий, того, что имело для него особое значение и что он помнил с особой ясностью. Кроме того, существуют подробнейшие черновики, отредактированные Черчиллем, но написанные «Синдикатом», командой ассистентов-исследователей Генри Пауноллом, Гордоном Аленом и Биллом Дикином, академиком и единственным профессиональным историком, руководившим всей командой. Эксперты – руководители соответствующих служб, промышленники и ученые привлекались для помощи в работе над специальными разделами. Все они призваны были корректировать память Черчилля и удерживать его от избыточной детализации. Память его в те годы была превосходной, в нем не было ни зависти, ни озлобленности. Результаты этой работы следует понимать как итог исследований большого научного коллектива профессиональных историков и архивистов, выполненных под руководством великого человека. Писал ли Черчилль эту книгу самостоятельно? Когда этот вопрос задали руководителю «Синдиката» Дэнису Келли, тот ответил: «Готовите ли вы блюда для банкета своими руками?» Тщательное изучение текста, сличение его частей дает представление о методе работы с материалом, о некоторых недомолвках и умолчаниях (так, в силу понятных причин, едва упоминалась «Энигма» и успешные операции по дешифровке, такие как «Ультра»). Но общее впечатление таково: Черчилль был историком-романтиком, ведомым страстью, зачастую им овладевало вдохновение поэта, и вместе с тем он был писателем сильным и энергичным, свидетелем жестким и безжалостным. Создавая свою версию великой войны и своей роли в описываемых событиях, он понимал, что претендует на особое место в истории – он намеревался стать одним из героев. Он знал, чего это стоит, это была его война, и он не брал пленных. Но в итоге он выиграл эту войну слов точно так же, как в свое время выиграл войну реальную.

Его военные мемуары пользовались чрезвычайным успехом, не в последнюю очередь потому, что многое там было внове, даже для тех, кто жил в описанную эпоху. Эта книга оказалась едва ли не самой популярной и титулованной из всех, что когда-либо выходили в свет. Первый тираж 5-томника в мае 1947 года принес Черчиллю 2,23 миллиона долларов, что на сегодня соответствует 50 миллионам. Кроме того, он получил крупные суммы от New York Times и Time Life за права на публикацию глав. В 1953 году Черчилль получил Нобелевскую премию по литературе, став вторым историком, удостоенным такой чести (первым был Теодор Моммзен, написавший историю Древнего Рима). На момент вручения премии лондонская Daily Telegraph, в нескольких выпусках публиковавшая главы из последнего тома, объявила, что полное собрание уже продано в Англии тиражом в шесть миллионов экземпляров, а главы из него печатаются в пятидесяти газетах сорока стран мира. Ни одна книга похожего размера, да и вообще мало какая книга обрела такую популярность за столь короткое время. Британские и американские издательства сделали на ней состояния, равно как и Эмери Ривз, литературный агент Черчилля. Семья Черчиллей заработала не только на гонорарах, но и на архивах, которые были переданы в Чартвелл и затем проданы лорду Камроузу из Daily Telegraph. Такая сделка была легальным уходом от штрафного налогообложения, в противном случае издание мемуаров стало бы убыточным.

После войны Черчилль прожил еще двадцать лет, из которых первые десять он активно занимался политикой. Должен ли он был уйти? Он считал, что народ в нем нуждался. Так решили избиратели. Он всегда склонялся перед выбором большинства. В 1944-м он сказал, что поражение на выборах неизбежно и что следует уважать такой исход: «Что хорошо для народа, хорошо и для меня». После ухода с поста премьера, пока его дом был не готов, он переехал с Даунинг-стрит в Клэридж, и его часто можно было видеть перед отелем, он поджидал, когда подадут его автомобиль, и напевал старую песню времен его молодости:

North Pole, South Pole,Now I'm up the Pole,Since I got the sack,From the Hotel Metropole.

На прощальной вечеринке в Чекерсе, где было выпито пять литров шампанского, он сказал кое-что о том, чем намерен заняться в будущем: «Я никогда не позволю жалеть себя. Новое правительство получило недвусмысленный мандат доверия, и этот факт оппозиция в принципе не должна оспаривать. Перед новым правительством стоит самая сложная задача за весь период современной истории, и каждый из нас должен поддержать его, это в интересах нации». И будучи лидером оппозиции, Черчилль применил это в первую очередь к себе. Амбициозная программа лейбористов была подвергнута серьезной критике, однако Черчилль никогда не угрожал отменить ее, коль скоро он вернется в Кабинет. Он понимал, что отныне главная его задача – стать «голосом Британии». Поэтому он выступал перед огромными аудиториями. В Цюрихе он выдвинул идею создания Европейского союза под началом Франции и Германии и оказался пророком. Он настаивал на значении «духовного» элемента в его руководстве, однако об этом при создании Союза, увы, забыли. В политическом существе своем он всегда оставался парламентарием, и он настаивал на значении парламента в Страсбурге как реальной оппозиции брюссельской бюрократии. 11 августа 1950 года он выступил перед двадцатитысячной аудиторией на площади Клебер в Страсбурге. Его слушали с невероятным воодушевлением, никогда ранее ничего подобного в этом городе не происходило. Однако и здесь, в конечном счете, мудрость его была забыта, бюрократия восторжествовала в самых отдаленных уголках Европейского сообщества.