Черчилль

… Мы не уступим, мы не сдадимся. Мы будем сражаться во Франции, на море и океанах, мы будем биться в воздухе с удвоенными силами и верой, мы пойдем до конца. Мы будем защищать наш остров любой ценой. Мы будем сражаться на побережье. Мы будем сражаться на аэродромах. Мы будем сражаться на полях и на улицах. Мы будем сражаться в горах. Мы никогда не сдадимся.

В Палате общин Черчилль в характерной для него шутливой манере прибавил: «Мы будем драться вилами и метлами, потому что это, черт возьми, все, что мы имеем». Даже в самые тяжелые времена у него всегда наготове было несколько шуток. Он напоминал старого друга доктора Джонсона из Пемброк-колледжа: «Я пытался стать философом, но, уж не знаю как, мне всегда мешало мое жизнелюбие». Разумеется, мы не слышали того, что он говорил про вилы и метлы. Но его призыв никогда не сдаваться подействовал очень сильно. Мы в это верили, мы к этому стремились.

После капитуляции Франции он вновь произнес поразительную речь: «Так давайте же вспомним о нашем долге и будем вести себя так, чтобы и через тысячу лет британцы и жители стран Содружества могли сказать: «Это было наше лучшее время»». Люди поверили этим словам, и не только в Британии. Эти слова знали по всей Европе, их слушали и повторяли, невзирая на опасность, и им верили. Тогда же молодой археолог из Оксфорда, Стивенс, придумал обозначать слово «победа», «victory», латинской буквой V. Он провел выходные, «провозившись», как он выразился, с французскими шахтерами, и ему показалось, что французам нравится придуманный им знак, а значит и остальным он тоже понравится. Кодовые позывные азбуки Морзе, три точки и тире, повторяли первые ноты Пятой симфонии Бетховена. ВВС сделало этот знак популярным. Черчилль принял его с готовностью и энтузиазмом и повсюду его использовал, – он посещал военные части и руины городов, одной рукой он показывал V, а в другой зажимал толстую сигару и большую шляпу-котелок. Итак, первой победой Британии в этой войне, стала победа риторики и символики. И то и другое – на совести Черчилля.

Шестым фактором стало осознание Черчиллем значения авиации и возможностей, которые она открывала. За то время после Первой мировой войны, что он возглавлял военное министерство и курировал авиацию, Королевский флот стал самой мощной в мире воздушной армией. И пусть в 20-х – начале 30-х авиацией стали пренебрегать, но научные исследования и конструкторские разработки оставались на высоком уровне: Линдеманн представил Черчиллю разработки Роберта Уотсон-Уатта по созданию радара и Фрэнка Уиттла – по реактивному двигателю, и к началу войны британские самолеты были гораздо современнее германских. Когда Черчилль пришел к власти, Британия и Германия производили равное количество самолетов. Он назначил Бивербрука министром авиационной промышленности и велел ему поддать жару. К концу года Британия превзошла Германию по производству военных самолетов, истребителей и бомбардировщиков, – как по качеству, так и по количеству. Аналогичная история была с подготовкой летных экипажей. Тем временем, по всей территории южной Англии устанавливались радиолокационные станции. Впервые за время войны было достигнуто технологическое превосходство Британии, и как Черчилль, так и Бивербрук использовали все имевшиеся в их распоряжении ресурсы для удержания и укрепления такого положения. Результаты не заставили себя ждать. Когда Гитлер и Геринг, командующий Люфтваффе, в конце июня атаковали Британию с воздуха, используя базы на юго-западе Франции и Бельгии, Королевские ВВС были в полной боевой готовности. Первостепенной задачей Люфтваффе стало уничтожение аэродромов на юге страны. Если бы эта цель была достигнута, нет никаких сомнений, что вторжение со стороны моря привело бы к созданию укрепленных немецких плацдармов в Кенте и Суссексе. После чего перспективы Британии выглядели бы плачевно. Однако королевская авиация успешно защитила аэродромы, немцы понесли значительные потери – в соотношении три к одному. Более того, большинство немецких летчиков были убиты или взяты в плен, в то время как британские пилоты выпрыгивали с парашютом на безопасной территории. В течение июля и августа возрастающее превосходство было на стороне Британии, и все больше боевых самолетов и экипажей присоединялись к антигитлеровской коалиции. К середине сентября битва за Британию была выиграна. Характерным свидетельством поражения Германии стали ночные бомбардировки британских городов. Это привело к ощутимым потерям среди мирного населения, но переход от труднопоражаемых целей к открытым был стратегически выгоден для Черчилля. Уже 20 августа он почувствовал приближение победы и доложил об этом Палате общин в знаменитой речи, посвященной пилотам Королевских ВВС: «Никогда еще за всю историю войн столь многие не были так обязаны столь немногим».

Более того, он предвидел, что авиация дает Британии возможность перейти в наступление. 8 июля 1940 года он писал лорду Бивербруку:

Когда оглядываюсь в поисках возможности выиграть эту войну, я вижу только один верный путь. У нас нет континентальной армии, способной нанести серьезный удар, блокада прорвана, и у Гитлера появилась возможность подтянуть войска из Азии и, возможно, из Африки. И не имеет значения, отразим ли нападение, или Гитлер в принципе откажется от этой идеи, – он все равно пойдет на Восток, и мы не сможем его остановить. Но существует одна вещь, которая заставит его повернуть назад и покончит с ним – это опустошительные бомбардировки нашими самолетами немецких территорий.

Разумеется, Черчиллю было известно о планах по созданию атомной бомбы. Между тем, в Британии был разработан бомбардировщик Ланкастер, с нагрузкой в пять тонн, предполагалось, что эти самолеты тысячами будут бомбить Германию. Исход битвы за Британию исключал возможность немецкого вторжения. Тем временем, Черчилль готовился начать Битву за Германию, которая с нарастающей силой продолжалась затем в течение четырех с половиной лет. Именно в этот момент он принял на себя руководство ВВС, назначил себя командующим и довольно часто появлялся на публике в летной форме. Подобно костюму «сирена», эта одежда была глубоко символична. Седьмой фактор состоял в том, что хоть Британия и не готова была атаковать Гитлера на континенте, Черчилль уверенно наносил удары по Муссолини. Когда стало понятно, что вторжение на территорию Британии вряд ли возможно (Гитлер неопределенно отложил его на 17 сентября 1940 года), все британские танки и самолеты были переброшены на Ближний Восток. В результате были заняты территории распадающейся Итальянской империи в Восточной Африке, итальянцы сдавались в плен целыми дивизиями, зачастую без единого выстрела. Таким образом, британские позиции в Ираке были застрахованы от возможного восстания арабов, британские нефтяные вышки находились в безопасности, между тем Гитлер вскоре был вынужден перейти на эрзац-бензин. (Слово «эрзац», как «блиц» и многие другие, было заимствовано у немцев: англичанам было приятно думать, что подобно тому, как они «проглатывают» немецкие слова, они легко могут «проглотить» врага.) Черчилль поддержал эту тенденцию, «капут» стало его любимым словом, а «камрадами» стали называть пленных немцев. Британия захватила или вывела из строя главные французские военные суда и оккупировала два вишистских протектората на Ближнем Востоке, Сирию и Ливан. Турция после этих событий стала склоняться на сторону Британии, Черчилль форсировал процесс, послав министра иностранных дел Идена с официальным визитом. «Что я должен сказать туркам?» – спросил тот. – «Предупреди, что скоро Рождество».

Восьмое: Уэйвелл получил от Черчилля приказ «идти на Муссо». В январе 1941-го итальянский Ливийский корпус был разбит, бесчисленное множество солдат сдалось в плен, хотя Уэйвелл был нерасторопен и чересчур осторожен, он не пошел дальше за отступающими итальянцами и не вошел в Триполи. В конечном счете, Черчилль его уволил, не в последнюю очередь – за это. Адмирал Каннингем нравился ему больше, он видел в нем «что-то от Нельсона». В ноябре 1940-го в бухте Таранто самолеты Каннингема потопили треть итальянского флота, а в марте 1941-го он выиграл самую большую из европейских морских баталий, сражение у мыса Матапан. Реакция Черчилля была характерной: «Нам повезло, что Италия вступила в войну!» Британские газеты приветствовали победу, а вывезенные на кораблях из Каира более ста тысяч пленных итальянцев стали лучшим ее подтверждением. Сразу по прибытии пленные были отправлены на фермы, где проявили завидную работоспособность – в знак признательности за то, что остались в живых. Пленные пользовались популярностью: они были наглядным свидетельством того, что Британия может не только терпеть поражения, но и одерживать победы. «Дружелюбные макаронники, – говаривал Черчилль, – благотворно влияют на нравственность». Он начинал думать о Средиземноморском побережье как об «ахиллесовой пяте Европы» и планировал наступление на немцев именно с этих позиций.

Девятое: Черчилль постоянно искал новых союзников, как больших, так и малых. Именно поэтому, когда рвавшийся к победе Муссолини в октябре 1940-го вошел в Грецию, потерпел сокрушительное поражение и запросил Гитлера о помощи, Черчилль не нашел ничего лучшего, как отправить войска в Грецию. Он сделал это в марте 1941-го, общественное мнение его не поддержало, в апреле Германия вмешалась в конфликт, и Греция, равно как и Крит, были потеряны. Однако время показало, что Черчилль был прав. Благодаря немецкой шифровальной машине «Энигма» и дешифровальщикам из Блечли, Черчилль регулярно получал перехваченные донесения немецкого командования. Это было строжайшей военной тайной, сопровождалось массой предосторожностей, и, не в последнюю очередь в силу благоразумия Черчилля, у немцев до конца войны не возникло ни малейшего подозрения в том, что их коды взломаны. Из шифровок следовало, что Гитлер вступит в Россию в мае. Однако греческая операция вынудила его отложить открытие фронта до второй половины июня 1941-го, в итоге он не смог подойти вплотную к Москве и Ленинграду до наступления зимы. Вторжение в Россию из запланированного блицкрига превратилось в изнурительную войну. Более того, немецкая операция на Крите с участием элитных десантных подразделений оказалась столь затратной, что Гитлер отменил их участие в российской кампании, допустив, как со временем стало понятно, серьезную ошибку. Черчилль предупредил Сталина о готовящемся нападении. Сталин не принял сообщение всерьез, заподозрив «происки капитализма» и намерение втянуть его в войну. Когда же произошло то, что произошло, Черчилль мог торжествовать, однако он немедленно положил конец двадцатипятилетнему противостоянию с Советским Союзом. «А почему бы и нет, в конце концов, – говорил он, смеясь. – Если бы Гитлер вторгся в Ад, я бы замолвил за Дьявола словечко перед Палатой общин». Итак, Черчилль приветствовал Россию в качестве «нового великого союзника». И когда Гитлеру, вопреки ожиданиям, не удалось уничтожить Красную армию, Черчилль «порозовел». 29 октября он произнес восторженную речь перед воспитанниками старой доброй Хэрроу:

Давайте не будем говорить о мрачных временах. Давайте лучше говорить о временах суровых. Это не мрачное время, это великое время, быть может самое великое в истории нашей страны. И мы все должны благодарить Бога, что нам дозволено, каждому – в меру его сил, внести свой вклад в историю нашего народа.

Спустя месяц Япония объявила войну Британии и Америке. Это была громадная ошибка Гитлера: без особой необходимости он начал воевать с Соединенными Штатами. Черчилль значительно преуспел, убедив Рузвельта организовать военные поставки все в большем и большем объеме и на условиях ленд-лиза, поскольку на тот момент долларовые ресурсы Британии были уже исчерпаны. В своем обращении к Америке 9 февраля 1941 года он сказал: «Дайте нам оружие, и мы покончим с этим делом». Но он знал, что это чересчур оптимистично: Британия в одиночку была не в состоянии сокрушить Германию. Но теперь все стало иначе. Недаром он говорил: «Чем больше союзников, тем больше шансов на выигрыш». Ему удалось убедить Рузвельта в том, что первоочередной задачей должна стать победа над Германией. Возможно, это было самым важным достижением в карьере Черчилля, и время подтвердило его правоту.

Действительно, – и это десятый пункт, – Черчилль обладал необъяснимым даром правильно расставлять приоритеты. Для политика в годы войны это оказалось неоценимым качеством. «Джок» Колвилл, его секретарь, говорил: «Величайшим интеллектуальным даром Черчилля было его умение расставлять приоритеты и на них концентрироваться». Суть в том, что главным направлением всегда было уничтожение врага. Генерал «Мопс» Исмей, его военный советник, отмечал: «Он не игрок, однако, никогда, если того требует ситуация, не избегает обдуманного риска. Сердцем и душою он на поле битвы и всегда в рядах атакующих». В служебных записках Черчилль обычно давал понять, что ни один генерал не будет наказан за излишнее рвение. Это создавало некие гарантии для излишне агрессивных генералов и стимулировало дух авантюризма.

Все эти десять пунктов дают ответ на вопрос: спас ли Черчилль Британию? Ответ – да. Никто, кроме него, сделать этого не мог. Большинство англичан понимали это, спустя какое-то время факты и документы стали тому подтверждением. К концу 1940 года Британия была вне опасности. А к концу 1941 года она уже одерживала победы. Это стало возможным благодаря Черчиллю, его отваге, решительности, находчивости и хватке, его заразительной убежденности. Но не надо думать, что он был чем-то вроде неумолимой военной машины. Он всегда оставался человеком. Он продолжал шутить, его остроты повторяли, и они расходились по всей Британии, как круги по воде, они стали чем-то вроде универсальной валюты военного времени. Люди учились имитировать его манеру речи. Они называли его, как соседа по автобусу – «Уинни». Брендон Брэкен писал, как однажды, гуляя по Гайд-парку, они с Черчиллем столкнулись с мужчиной, который дрался с собственной женой. Тот узнал Черчилля, остановился и снял шляпу: «О, босс – как поживаете, сэр?».

Черчилль скрасил бесконечные и беспощадные военные будни удивительными проявлениями мягкости и добросердечия. Вечером 10 мая 1940 года, едва возглавив правительство и занимаясь формированием Кабинета, он нашел возможность предложить убежище престарелому кайзеру, – тот когда-то был его другом, а ныне ему грозило сделаться марионеткой гитлеровской пропаганды. Он был великодушен к бывшим политическим оппонентам. Во время битвы за Британию Чемберлен (Черчилль настоял на его присутствии в составе Кабинета и на почтительном к нему отношении) умирал от рака. В день одной из самых знаменательных побед Королевских ВВС Черчилль позвонил тяжело больному человеку, чтобы сообщить о количестве подбитых немецких самолетов. Сохранились протоколы его бесед со стариком Болдуином, Черчилль подбадривал его. Когда Бивербрук, на тот момент министр авиационной промышленности, распорядился переплавить все железные ворота, Черчилль лично проследил, чтобы ворота Болдуина в его загородном поместье Бьюдли были сохранены. Он нашел время отменить приказ. Он никогда не таил в сердце зависть или обиду и не забывал благодарить людей за помощь. Перед тем как Америка вступила в войну, 27 апреля 1941 года, Черчилль выступал по радио. Я хорошо помню его слова: он говорил, как важна помощь Америки и что она будет расти. В конце он вспомнил строки Артура Клафа: