Черчилль
Шрифт:
Черчилль работал очень много, но у него не было возможности всерьез повлиять на общий ход войны, утомительно пассивной, – ее называли «Фальшивой войной», вся инициатива была предоставлена Гитлеру. В апреле 1940-го нацисты без боя вошли в Данию и Норвегию, в мае – в Голландию и Бельгию. Попытка Британии вступить в Норвегию закончилась провалом, несмотря на все усилия Черчилля. Армия оказалась неспособной к взаимодействию, авиация была лишена возможности проводить операции со своих баз, Германия контролировала все воздушное пространство. Потери немцев на воде оказались достаточно серьезными: три крейсера и десять эсминцев были уничтожены, два тяжелых крейсера и один карманный линкор выведены из строя. Отчасти поэтому ближе к лету Гитлер отказался от идеи прямого вторжения в Англию. С другой стороны, в перспективе это означало, что практически все западное побережье Европы стало базой для подводных лодок.
Вскоре стало ясно, что операция в Норвегии провалилась, и 7-8 мая Палата общин провела импровизированное расследование, которое вошло в историю под названием «Норвежские дебаты». Это заседание Парламента принято считать одним из самых важных в двадцатом веке. Черчилль был единственным, кто говорил убедительно, кто давал надежду и строил планы на будущее. Он старательно воздерживался от критики коллег, главным образом – Чемберлена. Стало очевидно, что он – единственный здравомыслящий министр Кабинета. Чемберлена атаковали со всех сторон, кто-то из
Я ощутил безмерное чувство облегчения. Наконец у меня достаточно власти, чтобы управлять ситуацией. Я чувствовал, словно иду бок о бок с судьбой, и что вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому часу, к этому испытанию. Десять лет в политических джунглях освободили меня от заурядного партийного антагонизма. За последние шесть лет я столько раз предупреждал об опасности, я так подробно ее описывал, что сегодня, когда все это стало ужасающей реальностью, уже никто не сможет мне возразить. Меня нельзя упрекнуть ни в разжигании войны, ни в отсутствии желания к ней подготовиться. Я думаю, что многое знаю о ней, и уверен, что не проиграю. Именно потому, в нетерпении перед наступлением нового дня, я крепко спал. Ободрение приносил не сон, но реальность.
Глава шестая
Взлет и падение
Будучи премьер-министром и министром обороны с мая 1940-го по июль 1945-го Черчилль, по собственному признанию, постепенно сосредотачивал в своих руках все больше власти. Возможно, никто из британских политиков не обладал властью в такой концентрированной форме и в таком объеме на протяжении столь длительного времени. Первый вопрос: спас ли Черчилль Британию? Какова его роль в спасении страны и в достижении победы?
Чтобы ответить на этот вопрос, имеет смысл проанализировать особенности и возможности соответствующего момента: иные из них были результатом объективной реальности, другие плодом его гения и напряженных усилий. Всего их десять.
Во-первых, как гражданский лидер Черчилль выиграл от изменения общественного мнения в плане доверия к «сюртукам и каскам» – как говорили во времена его молодости. В годы Первой мировой войны уважение к «каскам» и пренебрежение к «гражданским» создавали проблемы для гражданского правительства даже в лучшие дни правления Ллойда Джорджа. «До публики во множестве доносили ту глупую идею, что только генералы и адмиралы имеют право судить о ходе военных действий, а гражданские чиновники любых рангов в этом вопросе ничего не понимают. Идея эта была растиражирована в миллиардах газет». Ллойд Джордж сталкивался с непреодолимыми трудностями, пытаясь уволить кого бы то ни было, кто носил мундир, он как ни хотел, но так и не решился сместить Хая, главнокомандующего западным фронтом.
К началу Второй мировой войны правда об ошибках, прежде допущенных военными, столь глубоко въелась в сознание нации, что ситуация стала прямо противоположной. Героя войны не существовало до тех пор, пока Монтгомери запоздало не сделался таковым. Черчилль же пришел к власти, имея репутацию человека, говорившего правду в 30-е,и вновь честно предупредившего об опасности, с которой Британия уже столкнулась. Он никогда не колебался, если на то не было веских причин, увольняя генерала, даже такого популярного, как Арчибальд Уэйвелл, командующий британскими войсками в Египте. Он чувствовал свою власть и пользовался ею: однажды его видели ходящим из угла в угол по пустому кабинету, уволив несколько человек, он повторял: «Я хочу, чтобы все они почувствовали мою силу». Черчиллем безмерно восхищались, даже любили, но при этом всегда боялись.
Во-вторых, концентрация власти в лице Черчилля, заручившегося поддержкой всех политических партий, означала, что не было объективных и существенных препятствий для принятия правильных решений. Его поступки всегда были оправданы. Он обо всем докладывал королю и всегда его выслушивал: через несколько месяцев Георг VI совершенно переменил свое отношение к Черчиллю: «Я не могу желать лучшего премьер-министра», – писал он. Черчилль придерживался всех процедур и правил Кабинета министров. Наконец, он был почтителен с Парламентом, особенно с Палатой общин, он вел себя так, будто он не более чем слуга народных избранников. Это не было простой формальностью. Черчилль руководствовался религией, которая называлась «Конституция Британии», ее духом и буквой, а Парламент стал церковью, которой он поклонялся и чьим решениям подчинялся. Все это уравновешивало и освящало ту неограниченную власть, которой он пользовался. В отличие от Гитлера, он руководил, будучи лишь частью структуры, которая представляла собой нацию. Он никогда не был диктатором, и ужасающий пример Гитлера всегда стоял перед ним, предотвращая его от чего бы то ни было подобного. Это было чрезвычайно важно для выстраивания его отношений с военными – с генералом Аланбруком, адмиралом Каннингемом, маршалом авиации Порталом. Военные решения он принимал совместно с Кабинетом. Но способ их исполнения был целиком на усмотрение командующих войсками. Черчилль мог угрожать и упрашивать, кричать и горячиться, но, в конечном счете, он безоговорочно соблюдал процедуру и оставлял последнее слово за военными. Гитлер поступал ровно наоборот, что и стало основной причиной поражения Германии в войне. Было еще одно существенное отличие: все без исключения приказы Черчилля были изложены в письменной форме, четко и понятно. Все, что говорилось, затем немедленно записывалось. Все приказы Гитлера, как правило, передавались из уст в уста: «Это воля Фюрера…» Система письменных приказов Черчилля, ясная и четкая, его педантизм в соблюдении границ между ответственностью гражданской и военной, стали одной из причин преданности и уважения к нему со стороны генералов даже при том, что его методы, особенно в последние годы, как будто проверяли на прочность их терпение и выносливость.
В-третьих, Черчиллю повезло: он пришел к власти в тяжелое время. Настоящая сила нацистской военной машины, о которой он столько говорил, проявилась в полной мере. Все самое худшее, что могло случиться, уже случилось или еще только должно было случиться. Оказавшись во главе правительства 13 мая 1940 года, он сумел сказать правду: «Я повторю перед
Палатой то, что уже сказал присоединившимся к новому Правительству: я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота». Тогда же он сказал, что цель его проста и ясна: «Победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным не был путь; потому что без победы не будет жизни». Смертельный смысл последних слов был понятен всем. Для Британии это было поражение совершенно иного порядка, нежели то, что страна потерпела в Американской войне за независимость. На это раз речь шла об уничтожении независимого государства. Простых людей заставили это почувствовать. По приказу Черчилля, национальные гимны союзников звучали по ВВС перед девятичасовым вечерним выпуском новостей каждое воскресенье. Их было семь, шестеро уже побежденных, оккупированных и под абсолютным контролем Гестапо. Вскоре к проигравшим присоединилась Франция. Черчилль сделал все возможное, чтобы спасти французов, он пять раз предпринимал небезопасные путешествия и вел переговоры с разложенным, напуганным, пораженческим правительством и военными. Однако он не перешагнул определенную черту – и был прав. Он был готов предложить Франции союз двух государств, идея фантастическая и авантюрная, но для его натуры характерная. Но он не был намерен сделать то, о чем его просили: отправить во Францию все британские эскадрильи истребителей в отчаянной попытке противостоять фашистскому блицкригу. Это, по его словам, походило бы на «метание снежков в адское пламя». Пока Франция Петена шаг за шагом приближалась к бесславной капитуляции и марионеточному статусу, Черчилль сосредоточился на операции по возвращению британских экспедиционных войск. Операция прошла успешно. Девять десятых от общего количества англичан были эвакуированы из Дюнкерка, и вместе с ними большое количество союзных солдат. Всего импровизированная флотилия, состоявшая из больших и малых кораблей, прогулочных катеров и рыбацких судов вывезла около 300 тысяч человек, это была типично английская романтическая история о том, как победа была вырвана из цепких лап поражения. Итак, через месяц после прихода к власти на счету у Черчилля – на фоне неминуемого и катастрофического падения Франции – была победа Британии в Дюнкерке: отныне он мог с пылкостью говорить о «духе Дюнкерка». В каком-то смысле это была фиктивная победа – войска вынуждены были бросить все свое оружие, и многие, поднимаясь на борт, разбивали свои винтовки. Но Дюнкерк невероятно подействовал на дух нации. Теперь, когда Черчилль взял на себя всю ответственность, люди почувствовали, что край пропасти отодвигается, что страна поднимается, дюйм за дюймом.Четвертое: Черчилль сам демонстрировал неистовую активность и продуктивность на Даунинг-стрит, 10. Ему было шестьдесят пять, однако он выглядел воплощением неиссякаемой энергии. Он работал по шестнадцать часов в сутки и хотел, чтобы все следовали его примеру. В противоположность апатичному и расхлябанному старому Асквиту (Черчилль называл его «вставной челюстью») или даже Ллойду Джорджу, который после обеда пил чай и ложился спать в девять вечера, Черчилль специально придумал для себя и стал носить костюм «сирена», что-то вроде рабочего комбинезона. Его можно было легко снять и так же легко надеть, в нем можно было вздремнуть в перерывах между ночными совещаниями. Публика называла этот наряд «rompers», и это стало еще одним элементом набиравшей силу «легенды Черчилля». На самом деле, благодаря Клемми, эти комбинезоны в большинстве своем были сшиты из дорогих тканей – вельвета, шелка или шерсти и предназначены для светских приемов в столовой зале бомбоубежища на Даунинг-стрит. Черчилль всегда использовал одежду для создания имиджа, он вообще коллекционировал редкие униформы. С 1913 года он состоял в «Тринити Хаус», средневековой корпорации, ведавшей всеми маяками и сигнальными огнями на Британских островах. Форменная одежда этого «лоцманского братства» была в «матросском стиле», он предпочитал ее костюму Тайного советника. Однажды генерал де Голль спросил его, что это за костюм, Черчилль таинственно ответил: «Я старший брат в Святой Троице». Рабочий комбинезон во время войны стал его каждодневной одеждой и отличным инструментом пропаганды. Он надевал его в приемные дни, когда горячие новости и короткие отчеты публиковались под знаменитым заголовком «События дня». Бесконечные серии срочных запросов начинались так: «Прошу предоставить мне информацию на пол-листа о том…». Ответы запрашивались немедленно. У Черчилля были команды т.н. «секретарей для диктовки», которые работали на протяжении многих часов. Он бывал резок или груб, забывал имена, порой выходил из себя. Но одновременно он улыбался, шутил, пускал в ход все свое очарование. Все они его любили и гордились этой работой. Они помогли ему вернуть жизнь и энергию на Даунинг-стрит, 10, заразить этой энергией всю старомодную, ленивую, медлительную и громоздкую правительственную машину, которая до той поры едва скрипела. Неиссякаемая энергия Черчилля и, не в последнюю очередь, его способность отключаться и расслабляться при необходимости во многом определяли его жизнь и его поведение во время войны. Между тем, признаем, – он убирал людей, которые стояли у него на пути – того же адмирала Паунда или генерала сэра Джона Дилла, подобно тому, как Наполеон пристреливал под собой лошадей.
Пятым фактором успеха Черчилля была его риторика. Замечательно, что он стал пользоваться своим красноречием в полную силу, – что он заговорил лишь тогда, когда Гитлер замолчал. В свое время Гитлер был величайшим демагогом двадцатого столетия. Когда он фактически упразднил Версальский договор и вернул Германии статус великой державы, когда он покончил с безработицей, его риторика играла ключевую роль, сделав его самым популярным политиком в истории Германии. Однако немцы, безусловно поддержавшие кампанию по упразднению Версаля, не желали видеть, как Гитлер превращает Европу в вассала Германской империи, и менее всего они хотели быть втянутыми в мировую войну. Вступление Гитлера в Прагу в марте 1939 года стало его первым непопулярным действием. Если прежде он был «фюрером» по согласию, то отныне он держался силой и страхом. Почувствовав, что он утрачивает популярность, Гитлер прекратил взаимодействие с Рейхстагом и перестал выступать на публике. К моменту, когда Черчилль сосредоточил власть в своих руках, Гитлер «ушел в подполье», он отдавал приказы из своих многочисленных «ставок», он стал редко появляться на публике и никогда не выступал. Он превратился в отшельника, тогда как Черчилль приобрел мировую известность, не сходил со страниц газет, стал постоянным героем кинохроники: Черчилль являлся везде, куда не дотягивалась нацистская цензура.
Его риторика была адресована двум отчасти пересекающимся аудиториям: людям из Палаты общин и людям у радиоприемников. Здесь я, пожалуй, буду говорить от первого лица. Мне было двенадцать, когда Черчилль пришел к власти, хотя показывать его я умел уже лет с пяти. (Я также мог пародировать Муссолини, Сталина и Рузвельта.) Мой отец провел четыре года в окопах и потерял друзей в Дарданеллах, у него не было оснований доверять Черчиллю. Я помню, как в апреле 1940-го он сказал: «Говорят, этот парень станет премьер-министром». Но уже в мае он заговорил по-другому: «Похоже, мы должны ставить на Уинстона». К тому времени его уже называли «Уинстон». Поздней весной и летом 1940-го мы с отцом читали все его речи и регулярно слушали его по радио. Общий эффект был ошеломляющим. Я и сегодня помню все его интонации, его слова и целые предложения. Я хорошо помню два момента: после Дюнкерка и перед последней фазой проигранной битвы на континенте, он с настойчивостью призывал (это было 4 июня):