Четыре крыла

Рыхлая, толстоватая, отчаянно борющаяся с возрастом и лишним весом Анна Дрынова оделась вроде нарочито просто – в серые фланелевые брюки и хлопковую водолазку без рукавов, ворот прикрывал увядающую шею. Но на сером фоне тускло поблескивали на солнце полоски черных стразов – фирменная фишка баснословно дорогой марки Brunello Cocinelli. Крашеные волосы-паклю Анна Дрынова небрежно собрала на затылке в хвостик.

– Добрый день, мы к вам по поводу пропажи без вести вашего знакомого Игоря Виноградова и еще двух человек, связанных с ним. Их родители написали заявление в полицию, и скоро полицейские приедут и к вам, Анна Ильинична, – не давая ей опомниться, громко возвестил Клавдий. – Моя фамилия Мамонтов, со мной сын Псалтырникова Макар. Мы разыскиваем Руслана Карасева и его одноклассницу, они общались с вашим сожителем Виноградовым, прозванным вами Адонисом. Они все исчезли одновременно. Полиция подозревает тройное убийство, а мы с Макаром пока разбираемся.

– Убийство? Полиция ко мне? Сюда?! – Анна Дрынова воззрилась на друзей. – Сын Псалтырникова? Но вы же в Лондоне… Я слыхала о вас… И он… Игорь не мой сожитель!

– А кем тогда приходится вам человек, прозванный вами Адонисом – любовником античных богинь, которым он безжалостно изменял? – Клавдий решил продолжать действовать с напором.

– Садитесь. Что ж мы на ногах о серьезных вещах? – Анна растерянно, но гостеприимно указала на стол с самоваром. – Милости прошу. Чайку с кандибобером… Макар, вы не в Лондоне, надо же… Удивительно! Столь переменчива судьба человеческая. Вам чаю на аглицкий манер – с молоком? А вам, Мамонтов? Вы часом не сын известного археолога Мамонтова? Я читала, помнится, его монографию о влиянии соперничества Рима и Парфии на Армянское царство. Он поднимался с женой, тоже ученой-археологом, на Арарат, да?

Клавдий обалдел. Кивнул. Уставился на нее, невзрачную пятидесятилетнюю женщину. Полно, ее ли вопли слышали они с Макаром всего пять минут назад? И ее ли портрет рисовал им Карамазов, выставляя зачинщицей безобразной драки в «Малом», когда она полоснула Адониса ногтями, намереваясь выцарапать ему глаза? Анна Дрынова сейчас вещала об отце Клавдия – профессоре – вежливым интеллигентным тоном. И она читала его монографию! Знала про Арарат, куда отец с матерью действительно совершили восхождение во времена детства Клавдия.

Друзья в крайнем замешательстве сели за накрытый стол. Анна Дрынова хозяйничала у самовара. Внезапно она обернулась и с чисто базарными интонациями крикнула кастинговому хору в беседке:

– Вы не подходите! Мне нечего вам предложить. Вы плохо поете! Всего хорошего!

– Анна Ильинична, мы ж репетировали, спевка! Послушайте еще нас! – регент замахал руками, и хор его грянул: «И сколько нет теперь в живых тогда веселых, молодых! Бом!»

– Вы фальшивите. Скверное исполнение. Прощайте, господа! – Дрынова махнула рукой, – вон! Все вон!

Она подождала, пока унылые бородатые мужики и тетки в платках ретируются к воротам, подхватив папки с нотами, и вновь занялась самоваром, потчуя Макара и Клавдия.

– Простите великодушно, вы стали невольными свидетелями нашей семейной баталии с братом, – она виновато улыбалась. – Мы не со зла лаялись. Его психолог советовал не сдерживать эмоций, выпускать пар. Леня прежде горел на работе, вез на себе огромный воз обязанностей. Сейчас он переживает полосу неудач, он в депрессии, я просто пытаюсь его вытащить из омута.

– Оскорблениями? – спросил Макар.

– Он лежал в дорогом рехабе в Одинцове. Вы, наверное, Макар, слышали про сие заведение. Рехаб Ленечке не помог. Он лакает водку и постоянно заедает стресс. Набрал дикий вес. У него проблемы с сердцем, диабет, давление скачет. Наш семейный гештальт-психолог посоветовал радикальный метод: сильная эмоциональная встряска. Когда Леня обижен, взвинчен после скандала, он теряет аппетит на некоторое время, – Анна покачала головой. – Я на него шумлю. Он отвечает, переживает – и не лопает. А я не обижаюсь на его слова. Мне пишут столько негатива в Сети из-за моих ролей в рекламе, если бы я реагировала на каждого хейтера, давно бы сошла с ума.

– Кто же вам все же Адонис, если не сожитель? – Клавдий повторил свой вопрос, не прикасаясь к чашке чая. – Больше двух месяцев с известной вам вечеринки в «Малом» его никто не видел, на звонки и мейлы он не отвечает, в Сети не появляется. Отец его в тревоге, полиция уже подозревает убийство – его и другого парня, ударившего вас по лицу во время драки в клубе. Ваши синяки зажили, смотрю…

– Зарубцевались. – Анна Дрынова подняла на него глаза. – А что у вас с рукой?

Опять – сто сорок пять! Но в Шишкином Лесничестве чтили традиции «Мосфильма»: даже местный ресторан назвали в честь Лелика и Козлодоева.

– Золото и брильянты, – серьезно произнес Клавдий, созерцая ее внушительный бриллиант на среднем пальце левой руки.

– Игорь был моим протеже в сфере модельного бизнеса, моим отдельным проектом, – произнесла Анна Дрынова. Помолчала и добавила: – И моей ошибкой.

– Ваша приятельница Василиса с Камергерского косвенно подтвердила насчет бизнеса, – кивнул Клавдий. – Но она дополнила показания: вы и Адонис находились в отношениях, вы даже сочинили ему любовные стихи. По словам Василисы, искать Адониса следует у вас, в Шишкином Лесничестве. Живого или мертвого. Либо вернувшегося к вам от нее, беременной, либо – убитого вами из ревности.

ПАУЗА.

Анна Дрынова отвела взор. Никогда ей не забыть той их сумасшедшей ночи… Стихи-стихи… Адонис – бог, и сам того не знает… Они с ним сидят на смятой постели в ее спальне наверху, голые и счастливые. Несмотря на первомайские холода, он… Адонис час назад совершил заплыв в их дачных прудах. В чем мать родила! А она караулила на берегу. В два часа ночи на прудах было пусто и тихо, лишь ветер шумел в соснах да маячила среди майских туч луна. Мокрый, сильный, божественно красивый, молодой, горячий, он вышел на берег, а она подлетела к нему с овчинным тулупом в руках – в него традиционно облачался ее братец Леня после бани. Но Адонис завернул в тулуп ее саму, подхватил на руки и понес в темный дом. Он взял ее прямо у входной двери на веранде, и она кричала от наслаждения на весь Шишкин Лес… В постели они любили друг друга с животной страстью, целовались, пили просекко, и она декламировала посвященные ему стихи: «Ты был рядом – покорный и сильный, потерявшихся глаз не сводя, улыбнулся, но как-то насильно, полугорько и полушутя, и сказал…»

– А разве не у Ахматовой так? «Он вышел шатаясь, искривился мучительно рот…» трам-там-там? И дальше: «улыбнулся спокойно и жутко и сказал»? – поинтересовался он мимоходом, зачерпывая столовой ложкой из литровой банки черную икру. Ее Анна забрала для ночного пира из запасов брата-обжоры, поставила прямо на одеяло в постели, а просекко они вообще хлестали из горла в ту волшебную ночь обжигающего неуемного секса. Закусывали лишь икрой, подобно героям фильма «Кабаре».

– Нет. Мой стих – тебе, мой прекрасный Адонис, – ответила она, потянулась к его губам, вымазанным черной икрой. – Невозможное стало возможным и далекое близким вдруг… И обжег нетерпеньем тревожным поцелуй его сладостных губ!

– Правильно, Ань, воровать надо у классиков, – Адонис, даже не придав значения своим унижающим ее честь поэта словам, наклонился для очередного поцелуя, но…

Она отпрянула, схватила с тарелки десертную вилку и с размаху всадила ему в накачанный грудной бицепс! Брызги крови на белых подушках. Он выдернул вилку из груди, швырнул бутылку просекко об стену. А она опомнилась, по-бабьи – деревенски взвыла, заголосила: «Прости! Прости меня!» Кинулась к нему на грудь слизывать кровь горячечными поцелуями, шепча о сумасшедшей любви к нему. Она в тот миг испугалась своего скрытого врожденного садизма, управлявшего ее натурой и диктовавшего совершать поступки, о которых ей приходилось жалеть.