Четыре крыла

Бальзаминов глянул на него и не ответил. А Клавдий, словно костяшку на счетах, накинул еще одну крупную нестыковку. Сколько их еще возникнет в этом деле?

– Трое исчезнувших, обо всех два с лишним месяца ни слуху ни духу, подозрения насчет их безвременной гибели от рук неизвестного пока лица в воздухе витают, но… оснований для возбуждения уголовного дела по статье сто пятой – «убийство» – снова нет. Больше скажу: и родственники пропавших на возбуждении дела об убийствах не настаивают. Другие бы из меня душу вытрясли, а наши словно выжидают. Севрюнина-мамаша с женихом планирует рвануть на юга, якобы сами дочурку сбежавшую искать. Роза Сайфулина молчит в тряпочку, вас ко мне подослала, доброхотов. – Бальзаминов щедро бросил в немытые после лапши эмалированные кружки всем по пакетику чая, налил кипятка, брякнул на стол пакетик окостенелых сушек с маком – десерт. – Отец Виноградова тыркнулся с заявлением в «сельпо» [36] и счел свой родительский долг на этом исполненным. Наслаждается обществом нимфетки в своей Полыни.

36

На полицейском сленге – сельский территориальный пункт полиции.

– Виноградов не общался с сыном долгие годы, они почти чужие люди, хотя соединены двойным кровным родством из-за инцеста. Возможно, именно это обстоятельство всегда отдаляло их друг от друга, и Виноградов-старший не может переступить через себя. Ощущая всю жизнь вину перед Игорем, сейчас он не пытается ее искупить, а, наоборот, отстраняется уже окончательно и бесповоротно. Был сын, рожденный от родной сестры, сын-племянник и… пропал, сгинул, – заметил Макар.

– И черт с ним, ублюдком, плодом кровосмешения, – мрачно кивнул участковый Бальзаминов. – А у вашей Розы Сайфулиной то же самое – родила сынка с хвостом, а теперь избавилась и от него, и от позора. И молвы, да?

– Нет, – резко ответил Макар. – Вы Розу Равильевну неверно понимаете, хотя и спасли ее ребенка, стреляли в ее мужа-садиста.

– Наябедничала уже вам на меня Роза. – Бальзаминов секунду колебался, затем нагнулся, извлек из нижнего ящика стола бутылку дешевого дагестанского коньяка, щедро бухнул коньяк в кружку Макара с чаем и себе.

– Он за рулем, – объявил Клавдий Мамонтов.

Бальзаминов, вознамерившийся плеснуть коньяка в чай и ему, завис над кружкой.

– С такими руками ему за руль сегодня нельзя, – объявил он. – Ты, Терминатор, сподобишься. Ты и одной клешней рулишь ловко. И копаешь тоже шибко. А мы дернем по стаканчику. Твое здоровье, Туманный Альбион!

Он чокнулся с Макаром эмалированной кружкой. И Макар выпил чай с коньяком. Клавдий отвернулся. Все его усилия удержать друга от нового штопора вновь разлетались вдребезги…

На их счастье у Макара зазвонил мобильный. Объявился менеджер бутика «Вася Моревна». Вкрадчиво объявил: «Василиса ждет вас, Макар, с вашим другом сегодня вечером в Камергерском в своем салоне в половине десятого».

Времени добраться по вечерним пробкам из Скоробогатова в Москву оставалось в обрез.

– Новости насчет этой бабенки завтра же мне доложите, – приказал Бальзаминов, бухая уже чистый коньяк в свою пустую кружку почти до краев. – Можете даже ночью. Будите – разрешаю.

– Семью вашу не хотелось бы беспокоить, – улыбнулся ему Макар, просветлевший от коньяка.

– Один живу, – Бальзаминов вздохнул. – Жена моя… с Севера забрала меня сюда, к себе. Познакомились мы с ней в колонии, она с общественниками приезжала, с комиссией – насчет условий содержания осужденных. Магнитом нас друг к другу притянуло. У нее в поселке квартира имелась родительская, мы еще участок прикупили, избу старую сломали, построили дачку. А в Подмосковье водятся лещи, ягоды-грибы… И все потом у нас рухнуло разом, вся жизнь прахом. Опротивела ей и кликуха моя здешняя Миша Вертухай, и моя должность, и окружающая действительность. В Грузию она релоцировалась. А я остался. На даче печь топлю зимой, псом на луну вою. Тоскую по моей Наташе. Характер она проявила, ладно… Она еще в своей комиссии кремень была. Все корила меня: ты – опричник. А я в нее врезался по самые гланды, наглядеться в ее очи не мог…

Обмякший от коньяка, он вдруг хрипло затянул:

– Солнце всходит и заходит. А в тюрьме моей темно. Дни и ночи часовые стерегут мое окно.

Клавдий сел за руль внедорожника, Макар устроился рядом. В сумерках из «сельпо» вслед им неслось:

– Как хотите стерегите, я и так не убегу, мне и хочется на волю…

В Камергерском переулке – летние веранды ресторанов в цветах, памятник Чехову. Огни вечерней иллюминации. Бутик «Вася Моревна» на углу, напротив итальянского ресторана, оказался уже закрыт, но на их стук им распахнули стеклянные двери. Менеджер удивленно уставился на их помятый, непрезентабельный, грязный и пыльный после земляных работ «прикид», но промолчал и повел их через пустой торговый зал, увешанный одеждой, мимо примерочных с бархатными шторами, зеркал, картин на стенах в стиле ар-деко в глубину особняка. Открыл двустворчатые двери, и они очутились в комнате, где горели лишь напольные вычурные светильники и множество свечей на каминной полке и низком столике у широкого алого бархатного дивана. В комнате витал аромат тяжелых восточных благовоний. Маячил сервировочный столик с бутылками и бокалами. На диване, откинувшись на подушки, сидела брюнетка лет сорока пяти в черной шелковой блузе и брюках от китаянки Умы Ванг. Широкие одежды не могли скрыть поразившее и Макара, и Клавдия обстоятельство: Василиса Панайотова, Вася Моревна, была беременна, под черным шелком выпукло выпирал живот – пятый месяц примерно…

– Добрый вечер, – поздоровался Макар. – Василиса, простите за вторжение, но мы к вам по срочному делу. Из-за пропажи известного вам Игоря Виноградова, прозванного Адонисом. Со времени столь памятной вам вечеринки в клубе «Малый», где между ним и вами, а также Анной Дрыновой и ее братом произошел конфликт, Игоря никто не видел. И его приятеля из клуба по имени Руслан Карасев тоже. Их родители подали заявления в полицию о пропаже без вести. Мы с моим другом подключились к их поискам.

– А я думала, вы в Лондоне, – медленно произнесла Василиса. – А вы здесь. Надо же… Я некогда общалась с вашей женой, Макар. И видела вас. Правда, Меланья нас с вами так и не познакомила.

А затем она произнесла ту фразу про Меланью и тюрьму. В змеином вкрадчивом тоне явно слышались издевательские нотки. И Клавдий ее сразу возненавидел. Но про себя он отметил и другое: вспоминая рассказ начальника охраны Карамазова про потасовку в клубе, про драку, оскорбления, лопнувшее на Василисе «голое платье», импланты груди и прочее, он не мог сейчас поверить – неужели все случилось тогда именно с ней? С этой женщиной в черном роскошном шелке, лениво и томно раскинувшейся на алом бархате дивана? Портрет Карамазова рисовал дерзкую хабалку, а перед ними – львица, беременная, стильная…

Но внезапно на лицо Василисы упал отблеск свечей, и Клавдий открыл для себя новую деталь: перед ними алкоголичка, отчаянно пытающаяся скрыть свой порок от посторонних. Но ни с чем ведь не спутаешь жесткость некогда правильных, нежных черт лица, ныне утяжеленных макияжем – слишком ярко, театрально подведенные глаза с тщательно замазанными, заштукатуренными синяками под ними и несуразные насурмленные брови вразлет к вискам – искусственные и нелепые на узком испитом лице. И взгляд… Алкоголики порой смотрят на мир особо. Пристально и одновременно отупело, сражаясь с внутренней пустотой, полной демонов на спирту. Клавдий прикинул: Василиса по возрасту старше бывшей жены Макара, что их связывало в светской тусовке? Тряпки от-кутюр? Василиса – владелица бутика, переехавшего из опустевших «Времен года» на Камергерский.

– Адониса вашего полиция уже с собаками разыскивает после заявления его отца, – с места в карьер начал он. – Скоро полицейские придут с вопросами и к вам, Василиса. Вам лучше и полезнее пообщаться сейчас с Макаром и со мной, рассказать про вашего парня. Меньше нервов потратите.

– Садитесь, – Василиса окинула его оценивающим взглядом. – Что у вас с рукой?

Неоригинальный вопрос. Поднадоевший. Но они все, все, все цитировали «Бриллиантовую руку». Одного поля ягоды дамочки.

– Подрался, подобно вашему Адонису. Когда он с вами в «Малом» кулаками размахивал.

– Он со мной не дрался. Кто вам сказал? – Василиса удивленно подняла насурмленные брови. – Он бы меня и пальцем не посмел тронуть. Он ведь знал – я ношу под сердцем его ребенка. Он – отец, я – мать…

Она сразила их своим признанием. Макар вытаращился. Клавдий сглотнул.

– Беседа долгая, да? – улыбнулась им Василиса. – На сухую не пойдет. Никак. Макар, проявите любезность. Наполните бокалы. – Она указала изящным жестом на сервировочный столик. На батарею своих початых бутылок.