День Рыка

Если сдаться и лечь на землю у пропасти, дать себе разрешение ждать и страдать – темнота тут же затащит внутрь. Даст облегчение, но больше не выпустит наружу.

Этот выбор делало большинство. Здесь находилась точка невозврата, за которой мир гас быстрее, чем уходило здоровье. Тьма утягивала самое главное – способность воспринимать разные цвета и вносить новые. Есть вещи, которые мы не могли изменить.

Могли ли эти вещи изменить нас? Я считаю, что – да. Менялось и отношение к произошедшим событиям. Вещи меняли нас, затем мы – отношение к вещам. Совершали то, что ранее считалось невозможным. Не стоит думать, что изменения могли быть только положительными и делали нас сильнее и увертливее, награждали способностью проскальзывать в закрывающиеся проходы.

Изменение – это развитие в соответствии с новыми условиями. Иногда для выживания проще отрезать, чем вылечить. Отключить системы для сбережения запасов энергии.

Люди вокруг меня пытались, искали, и дело не в том, что их заставили сдаться. Они сдались сами, заранее прочувствовав облегчение от будущих изменений.

Я наблюдал, как жители острова привычно ковыляли к дощатому помосту пирса, устраивались на потемневших досках и смотрели на светящийся круг, который будто и не менял своего положения, двигаясь по одной траектории.

Теперь им было интересно исключительно ЭТО.

Мои разговоры вносили сумятицу в массы. Кто знает, вдруг, если слушать мою болтовню слишком долго, это повлияет на божественное определение, а не за горами День Рыка. Так что меня все больше обходили стороной.

Закат, который мы наблюдали, был преисполнен таким спокойствием и правильностью форм, так перенасыщен выверенными деталями, что и меня не покидало чувство искусственности момента. Если в природе все устроено ПОДОБНЫМ образом, что МЫ делаем здесь? Разве что наши тела были каплями с кисти художника, который приукрашивал увиденное не по собственной воле, а в силу врожденного таланта. Он писал нечто совершенное и случайно окропил холст тем, что теперь зовется нами.

Где бы ни был человек, в какую часть света его бы ни занесло – солнце ежедневно уходило на покой. Мы всегда могли стать свидетелями процесса. Менялись только объекты, за которыми светило скрывается от части планеты: водная гладь, горный хребет, бетонные скелеты новостроек, – но солнце никогда не бросало нас одних. Оно просто играло в прятки, чтобы объединить человечество.

Мы наблюдали за нашим общим солнцем, пока оно пряталось, а потом находили его снова и снова, но сейчас меня беспокоило чувство, что в игру вмешивается кто-то еще. Тот, кто решил поменять правила, отвлечь внимание, пока настоящее солнце садилось за моей спиной, а я следил за действиями его брата-близнеца.

Если я не мог поверить в собственные силы, с чего мне верить картинкам перед глазами?

Когда долго всматриваешься в горизонт, происходят странные вещи. Пропадают чувства, эмоции, мысли, желания. Исчезаешь сам, а следом за тобой и весь выдуманный тобой мир. Именно выдуманный, мы не можем знать, какой он на самом деле.

Даже смерть не заметит тебя на фоне заката, в такие моменты ты и есть смерть.

Вряд ли существует возможность улучшить восприятие мира, но мне кажется, что это происходило со мной. Словно подкручивалась резкость, или дело было в психике. Она устроена таким образом, что глубинное переливается во внешнее, когда становится слишком опасно держать в себе самое ценное.

Внутренняя война протекала вне зоны видимости внешнего наблюдателя, из-под завалов не полюбуешься пейзажами. Именно война, ее канонада звучала в каждом на этом пирсе, если внимательно прислушаться. Те же тела, те же лица, а в глубине шли толчки и колебания чудовищной магнитуды. Последствия ядерных взрывов. Там тектонические плиты «вчера» и «завтра» сдвинулись так, что никакого «сегодня» больше не существует и неясно, какие еще катастрофы за этим последуют.

Разрушено все.

Где-то были вывешены фальшивые фасады, полотна с нарисованными окнами. Если не останавливаться – не заметишь подмену, а если заметишь – кто решиться разбирать завалы и искать выживших?

Раньше окна были настоящими, за ними горел свет и играла музыка. Сейчас там никого и ничего не осталось.

Как давно мы прибыли на остров? Как потеряли память? Сами выстроили быт или явились на готовое? Большинство островитян сходилось во мнении, что мы справились сами. Пришли на голые земли, закрепились на местности и потратили на это уйму времени, раз каждый успел обзавестись лачугой и набором того, что необходимо для существования.

Место, где жить.

Место, где есть и пить.

Место, где растить еду, держать скот и необходимые инструменты.

Место, где работать и проводить свободное время. Если уместно употреблять подобное словосочетание в случае, когда слова «время» и «свобода» потеряли всякий смысл.

Ферма, пилорама, шахта, кузня, рыбное хозяйство на внутреннем озере, молитвенные алтари и, наконец, Червоточина.

Когда что-то было необходимо, мы просто брали и добывали это. Если не знали, откуда и что должно появиться, вещи находились сами по себе. Будто всегда лежали на своих местах, а мы не замечали их и мучились поисками, пока кто-то не указывал на их место. И там было ровно столько предметов, сколько требовалось. Словно кто-то невидимый следил за потребностями и раздавал имущество согласно составленному списку.

Мы и желали ровно то, что было необходимо для скромного быта. Мысли о достатке блокировались. Зверушки в клетке должны быть сытыми и ухоженными, но ничто не должно отвлекать их от выполнения необходимых элементов дрессировки. Мы думали о бунте, побеге, самоубийстве или акте насилия по отношению к другим, но дальше мыслей дело не заходило. Случай с Хромым и маяком стал исключением, который в итоге подтвердил правило, что любые попытки проявления инициативы безрезультатны.

В воздухе витало чувство обреченности, оно пробивалось сквозь кожу, вызывало мандраж. От этого чувства невозможно было избавиться, накинув плед или выпив горячего отвара. Ощущения являлись частью сделки, постоянным напоминанием о том, где наше место в этой игре.

В этот раз пирс был практически пуст. Часть жителей решила сразу идти на площадь. Важный день: из своей обители, в преддверии Дня Рыка, должен спуститься Оракул. Мне и самому требовалось попасть на площадь вовремя. Я ведь из числа тех, кто возводит алтарь и устанавливает столбы, а значит, должен слышать все, что связано со Знанием.

Вода слишком точно отражала небо, чтобы я мог просто встать и уйти. Меня завораживала двойственность, я понял, что не могу определить, какая часть картинки являлась повторением другой. Где тут был верх, а где низ. От этого мне стало не по себе. Я потерялся в пространстве. Птицы плыли в воде и летели по небу, меня зажало между двумя плоскостями, и тело стало помехой. Застрявшей песчинкой, которая мешала им слипнуться во что-то цельное и совершенное. Меня следовало стряхнуть, я и сам хотел этого, но не мог сдвинуться, пока солнце, а точнее его части, не начали свое одновременное погружение то ли внутрь воды, то ли внутрь неба.

Когда половинки в разделенных плоскостях образовали полный круг, меня отпустило. Я смог увидеть целое в тот момент, когда остальные видели лишь половину.

Пришло время встать на ноги и отправиться на поляну. Помню, что решил пойти по прямой, через лес, но обнаружил себя на окольной дороге, идущей вдоль берега. Неужели я опять замечтался и перепутал пути?

У каменных ступеней я снова пришел в себя. Меня рывками перекидывало из одной точки пространства в другую, я не мог сосредоточиться и проследить собственные перемещения.