День Рыка

Глупо верить в то, что демон вселился в твою душу и мстит через тебя Творцу за лишение ангельских привилегий, когда ты сам с рождения только и делал, что лгал, воровал, жрал и спаривался. В итоге и вовсе угодил черт знает куда. Опознавательных знаков нет. Забытый остров на краю света.

Нет, никто не вселялся в твое святилище. Демон всегда был внутри и ждал. Теперь он будет делать все, чтобы получить заветный билет на ту сторону.

Мы здесь выгуливаем его, являемся чем-то вроде замкнутой экосистемы, хозяевами для паразита. Наше дело не управлять им, а кормить и содержать в тепле. К переходу готовится он, а не мы. Вернее, мы – это он, за минусом телесной оболочки.

Как тебе такая теория, всезнающий Оракул?

Повезло, что вы торчите на площади, пока мне невыносимо хочется открыть свой рот и вывалить на первого встречного жужжащий рой бессмысленных слов, от которого так чешется слизистая. Слова образуются внутри в виде газов, копятся и бурлят, пока их объем не превысит допустимый. Тогда первое слово выпорхнет наружу, открывая проход для остальных.

Типичное последствие алкогольного обмана. Ощущение, что стоишь на носу корабля, разбивающего кормой волны. Морщишься от солнца и облизываешь соленые губы, предвкушая новые приключения, пока не приходит осознание того, что воздух не так и свеж. Да и ноги едва держат тело, покосившееся посреди прогнившего помоста заброшенного театра, или как там называется то место, где люди показывают, кем могли бы быть, но не стали.

Волны и остов корабля оказываются вырезанными из картона, вздувшегося местами оттого, что прежде ты на него помочился, превратив нужду в часть спектакля без зрителей. Изгадил подмостки, пока щурился от света одинокого софита, что не стали выключать из банальной жалости.

Можно сколько угодно менять декорации, работать над освещением, чтобы игра света и тени придавала действию динамичность, создать идеальный фон, где каждая деталь будет к месту. Но если актерская игра ни к черту – спасти представление не удастся.

Зрителей не интересовали личные проблемы труппы, у них самих только сейчас случился антракт в жизненных перипетиях, поэтому они и заняли места согласно купленным билетам. Пришли, чтобы сделать перерыв в личных драмах и посвятить его драмам вымышленным. На то и актеры, чтобы перевоплощаться в героев и проживать чужие жизни.

Мне стало невыносимо грустно, я посмотрел на одну из полок, где среди бутылок стояла клетка с подбитой птицей. Она, как и мы, желала выразить свое присутствие в жизни. Ей крепко не повезло, что сделало ее полноправным членом клуба неудачников.

Решетка клетки не отличалась по назначению от вычерченного среди морских просторов острова, где были заперты и мы, и она. Но для птицы чуть приоткрытая дверца – уже прореха, ведущая на свободу. Мы же могли только мечтать о том, что когда-нибудь пересечем темную бесконечность воды.

Птица привычно замерла на месте, глядя в мою сторону. Приоткрыла клюв и чуть наклонила голову набок, чтобы мое отражение отпечаталось в бусинах глаз.

То, что должно произойти дальше, вызывало два вида реакции: душераздирающий гогот или кипящую ненависть. Птица фокусировалась на человеческом объекте и начинала истошно вопить каждый раз, когда жертва подносила наполненную кружку ко рту. Это был мерзкий, животный звук. Совсем не птичий. Его могло воспроизводить лишь то, что ползает по земле или скрывается в ее поверхности, но только не существо с крыльями.

Или же рассудок вновь начинал подводить меня?

Кто знает, что там происходит в моей голове? Может, птицы и вовсе не было. Или истошные крики вполне объяснимы ее породой, а все остальное – зеркальное отражение ненависти, которой я переполнен.

Не уверен, что смогу и на сей раз оставаться в рамках установленных правил. Не сорвусь с привязи, как бешеный пес. Слишком велик соблазн свернуть пернатой твари шею, проверить реальность ее существования собственными руками.

Я посмотрел по сторонам в поисках поддержки. Никого. Кремню, как и Немому, было не до меня.

Придется решать самому, может, и правда пора заткнуть орущую тварь, а после вывалять тушку в глине и запечь на ужин, а маленький черепок повесить на пояс в качестве брелока.

Я точно помнил это слово, его значение. Но для любого брелока жизненно необходимо иметь ключи, а самое главное – предназначенные ключам замочные скважины.

Если и были двери, за которыми меня когда-то ждали, то вряд ли я смогу найти к ним дорогу, чтобы хотя бы постучаться для приветственной речи.

Будь проклят тот, кто засунул меня на край света.

Клянусь, ты ответишь за это.

Если разобраться, на острове было все, что необходимо для существования. Еда, вода, крыша над головой, какая-никакая компания, но каждый новый день вгрызался в глотку сильнее, чем предыдущий. Это медленно убивало ту часть меня, что еще можно было назвать человеческой, оставляя лишь животную составляющую.

Может, и не так плохо, что наши воспоминания хранились теперь где-то глубоко для того, чтобы добраться до них самостоятельно. Я не представляю ту боль, которой мы будем награждены, если общее ощущение потери сменится конкретными фактами относительно того, кто мы есть, где жили наши близкие люди, как они выглядели, говорили и пахли. Одно-единственное страдание от неведомой утраты сменят тысячи других, разделенных, обоснованных, действующих как пчелиный рой. Они атакуют одновременно. Станут жалить, укус за укусом, пока концентрация яда не достигнет критической отметки и горло не распухнет, сжимая дыхательные пути.

Либо в наших мучителях есть строго контролируемое милосердие, либо его нет и в помине. И нас специально держат на кромке лезвия, чтобы иметь возможность растянуть мучения во времени.

Что я помнил, как только попал сюда? Сколько успел забыть? Когда навсегда распрощаюсь с теми знаниями, что еще хранит моя голова?

Сегодня я знал, что такое поезд или кошелек, но уже завтрашним утром могу забыть о том, каким словом следует называть предмет для ловли рыбы. Такое случается сплошь и рядом. Информация рассеивается, впитывается в почву острова, превращая нас в тупых, послушных рабов, заточенных под определенные цели.

Во главе угла – Пророчество и подготовка к его исполнению.

Что это, если не эксперимент над психикой? Знать бы еще, как будет выглядеть подопытный по его завершении, что с нами станет в итоге?

Противиться – невозможно.

Поддаться – опасно.

– Через пару дней сможем начать обработку, – раздался голос Седого, прервавший мои размышления.

Он сел рядом и отмахнулся от Кремня, схватившего с полки бутылку.

– Я думал, что справился, но опять упустил детали. Ты не видел мои новые записи? Наверное, они там, где и предыдущие. Не помнишь, где это?

Он замолчал и просто уставился на Немого. Будто его не особо интересовал мой ответ.

– Нет, не видел, – ответил я. – Впрочем, как и вчера. Да и несколько дней назад. Ты по-прежнему уверен, что записал что-то новое? Единственный способ сохранить уверенность – плотное взаимодействие с тем, кто сможет быть рядом в нужную минуту, не отвлекаясь на бесконечные молитвы. Оглянись вокруг, кого ты здесь видишь? Правильно! Только меня. Но вчера ты сказал, что тебе нужно подумать, и чуть ли не силой вытолкнул меня из мастерской. Так что записи либо исчезли, либо их не было вовсе. Песок в наших часах утекает быстрее, чем кажется. Будто отверстие становится больше. Так что, если приходит мысль, держи меня рядом и записывай. Иначе это безумие будет тянуться куда дольше, чем позволяет нам оставшийся промежуток до Дня Рыка.