День Рыка

Я был пьян. Совершенно точно.

Теперь бы не внести очередную смуту, на меня и так смотрели с подозрением.

Люди отключаются один за одним. Ты говоришь с ними о возможных вариантах нашей трагедии, а через мгновенье они молятся у центрального алтаря, избегая общения.

Хорошо, хоть Кремень не подводил меня. Он так ловко вскрывал бутылку зубами, чтобы поднести ко рту и совершить основное движение, что я готов был и сам лишиться руки, лишь бы у меня появилась подобная грация.

Можно всю жизнь слыть неуклюжим болваном, путаться в прямых линиях, выдавать нелепые фразы на эмоциях, падать на ровном месте. Но потом, в какой-то особый миг, условия вокруг становятся благоприятными. Происходит что-то вроде движения лепестков цветка – ты поддаешься влиянию внешних факторов и выдаешь фантастическое, хоть и очень незначительное и мало кому нужное действие. Да еще так, что мир замирает, свет падает только на тебя, подчеркивая красоту момента. После этого все неудачи списываются со счета, тебя воспринимают истинным носителем сущей ерунды.

Но с ней ты справляешься лучше всех на свете.

Кремень искусно выталкивал пробки из бутылок, а мы сидели и поглядывали на вереницу пустеющей посуды за его спиной. Опустошая стаканы, заведомо ощущали горечь новой порции. Мы всегда выпивали чуть быстрее, чем материальная составляющая в виде жидкости перетекала в кружку, за что расплачивались сполна следующим утром.

Если кто-то валился со скамьи на заплеванный пол – Кремень гоготал, хватал бутылку и запрокидывал голову, чтобы гравитация помогла получить желаемое чуть быстрее.

Мы были заложниками сказочного джина из бутылки, но он отказывался выполнять наши желания, ссылаясь на занятость. Поэтому с каждым днем нас становилось здесь все меньше, так как люди предпочитали Завет истинному расслаблению. Их неумолимо тянуло на площадь, но «Сафари» слишком крепко давал по мозгам, чтобы и я перешел на их сторону. Все, что мне требовалось, – заставить ненужные мысли оборвать свой полет и рассыпаться в пыль прямо внутри черепной коробки. Чтобы чуть позже ветер или чей-то голос влетел в одно ухо и вымел эту пыль через другое.

Поверьте, когда солнце перестает заглядывать в самые доступные уголки души, не говоря уже о скрытых глубинах, дни сливаются в один бесконечный серо-бурый поток, а уж он несет тебя вперед, к краю пропасти, сметая все на своем пути, разбивая в щепки строения, которые были бережно возведены задолго до этого бунта стихии. Не остается ничего, кроме жалких попыток принять удобное положение в мутном течении, что сопряжено с расходом сил на постоянные взмахи конечностями. Повезет, если ухватишься за обломок того, что может держаться на плаву лучше, чем ты сам.

Мир перестает волновать, становится совершенно ненужным, сворачивается до размеров наполненного до краев стакана. Появляется возможность взглянуть на него со стороны, а потом проглотить с остервенением, чтобы необходимость контакта с окружающей действительностью исчезла.

Больше не нужно брать, а тем более отдавать взамен.

Если бы я помнил о том, какими могут быть мысли, имел возможность вернуть себя прошлого, я бы смог отгородиться гораздо лучше и надежнее, выстроил бы непроницаемую плотину. Но нас лишили воспоминаний. Оставили то, что глубоко внутри, а это всегда самые страшные кадры. Рано или поздно, они станут запалом для взрывчатки, которая снесет любую перегородку.

Не я один был готов пойти на все, лишь бы иметь перед собой хотя бы иллюзию выбора. Наплевать, что цепь удлинится лишь на пару звеньев, главное – на миг вернуться обратно. Этого будет достаточно, чтобы впоследствии распознать любую подмену, а то мы совсем одичали. Забытье настигнет меня окончательно, вряд ли я отличаюсь от остальных чем-то особенным, нас заразили неизлечимой болезнью, и она благополучно прогрессирует.

Только потеряв все, начинаешь думать о спасительных мелочах, которые должны быть в голове про запас, чтобы восстановить связь с реальностью, если она почти потеряна. Нечто важное из прошлого, что выводит из себя эмоционально, но этим переключает внимание с настоящего, а значит – создает перспективу альтернативного будущего, в котором наконец появится хотя бы какая-то интрига, кроме привычного признания отсутствия любых перспектив.

Жители все чаще принимали Пророчество за первооснову всего сущего. Пытались вести просветительские беседы о спасительных лишениях, муках во имя очищения души, о Спасителе, о возрождении надежды. Они помнили, что нечто подобное может помочь, но понятия не имели, как именно. Утыкались в то, что им предлагали, и верили по наитию.

Трудно относиться к бредовым идеям всерьез, но они с этим справлялись, в отличие от меня. Мы готовились к переходу, и мне приходилось делать все, что положено. Не в моей власти препятствовать внутренним позывам, но и принимать на веру все, что передавал Оракул, я тоже не мог.

Мы переливали знания из своих голов в общий котел, перемешивали, чтобы получить нечто напоминающее истину. Но чем дольше готовился отвар, тем мутнее становилось содержимое. И мой организм не всегда мог вынести то, к чему уже привыкли остальные. Я не мог глотать, не задумываясь, лишь бы утолить голод.

Пока нас объединяли простые потребности и обязанности: еда, вода, обустройство жилищ и исполнение пророчества в День Рыка. В остальном – среди нас шло брожение, в результате которого расходовалась энергия, но не выделялось ничего нового.

Несчастным всегда необходима вера. Как последняя зацепка – хотя бы за краешек неба. Надежда на то, что страдания временны. На то, что в великую формулу расчета прожитого введут баллы, набранные за жизнь, и их окажется достаточно, чтобы тебя переправили дальше. С именным билетом на посещение райского сада.

Там живут девицы (я еще помнил о том, что они существуют), которые не интересуются прошлой жизнью, ведь пропуск за ворота – безоговорочное доказательство твоей невиновности. А может, и невинности. Где, как не в раю, распрощаться с этим?

Я был несчастен и сам, но хотел цепляться за реальное прошлое, ведь никто не мог усомниться в том, что оно было.

Как по мне, Пророчество и то, что описано в нем, – пустая болтовня, вызванная вечным желанием спихнуть ответственность за свою никчемную жизнь на нечто, заседающее на облаках. Иначе придется признать, что сам виноват и больше нечего ждать. К таким выводам не прийти без крепкой нервной системы, а спихнуть вину – дело плевое.

Бог, если он действительно существует, не делает человека несчастным. Зачем ему это, если только он не конченый садист и не потирает ладони каждый раз, когда кто-то делает неверный шаг. В этом случае слишком легко натереть мозоли.