День Рыка

Ты бы выпил со мной, может, чего и проявится на поверхности. Кстати, Рыжий уже не помнит о том сне и машине, которая везла его по лесным тропам. Они подчищают следы, скоро все позабудут, что было еще что-то помимо острова. Ты можешь конструировать свой портал, верить в любые сказки, но не забывай, что всем тем, что ты знаешь и умеешь, ты обязан другой жизни. Которая точно была и точно не здесь. Я бы снова предложил сосредоточиться на этом моменте, но ты же сделаешь вид, что мои слова вообще не вылетали изо рта. А потом молча уйдешь городить свои устройства, идеи которых «случайно» пришли тебе в голову. «Случайно» придумал, «случайно» знал, как сделать, «случайно» построил. Так ведь, дружище?

Седой не ответил. Внутри его мозга предложения, возможно, и выстраивались до конца, но на выходе обнаруживалось, что часть слов попросту растворялась по пути к речевому аппарату. Он не видел никакой необходимости в том, чтобы доводить разговор до логического завершения. Мог с легкостью прервать процесс, мгновенно переключиться, чтобы занять себя чем-то другим, что имеет под собой материальную основу.

Седой предпочитал говорить руками. Общение расходовало энергию, которая могла пойти на что-то более важное.

Я не обижался, наверное, мы и спелись по этой причине. Мне был необходим слушатель, который все еще сохранял некую связь с реальностью. Ему – человек, который будет выдергивать его из плена чрезмерного трудолюбия, способный заменить равное общение длительными монологами, не требующими обратной связи. Я мог помочь, записать, запомнить редкие указания и заполнить тишину фоновым шумом. Идеальное сочетание качеств.

Седой – мастер на все руки. Если что-то на острове появлялось не само по себе, что случалось все чаще, то всегда при прямом участии Седого. Все наши первобытные механизмы рождались через его труд, поэтому и создание столбов стало смыслом и делом его существования на острове.

Я превратился в помощника. Мое присутствие было оправдано тем, что прилагаемые мною усилия – это разведенный концентрат усилий самого Седого.

Поначалу ощущалось его внутреннее сопротивление, в котором была скрыта и тайная обида на мироздание за то, что Бог или Боги не дали ему четыре руки вместо двух. Но в итоге он согласился делить работу на двоих, и мы успешно справлялись.

Присутствие Седого давало ощущение спокойствия. Чувство правильно подобранного момента, будто все составные части вселенной сошлись в нужных местах относительно друг друга и мы делали ровно то, что должны делать. Независимо от значимости самого действия.

– Ты решил, какой из столбов вырезать первым? – спросил я, зная, что только эта тема поможет вывести его на разговор.

Но в этот раз просчитался.

Седой кивнул, улыбнулся чему-то невидимому и собрался на выход.

– Если в этом есть хотя бы часть правды, мы узнаем об этом первыми, – сказал он на прощание и вышел на улицу.

И что он опять имел в виду?

Я допил из кружки остатки «Сафари», кинул взгляд на птицу, переключившую внимание на пошевелившегося Немого. На миг мне показалось, что я и не пил вовсе. Разозлившись на себя за подобные мысли, я потянулся за бутылкой.

2. Детали

Я сидел в мастерской и ждал, пока Седой перейдет в следующую стадию своего ежедневного развития – начнет воспринимать меня как-то иначе, нежели часть скопившегося у стены мусора. Хорошо, что он еще помнил, кто я такой, иначе нам тут придется совсем туго.

Память на острове – уличная кошка. Она обретала хозяина на короткий период, получала то, что хотела, и уходила обратно на свободу. Ей больше нравилась охота на крыс и мышей, чем прием пищи по расписанию, поэтому все наши разговоры и выводы основывались на вспышках из прошлого, когда память наносила краткие визиты. Эти вспышки выдавали нам ровно столько информации, сколько нужно было для совершения необходимых действий. Мы хотели, но не могли зайти дальше или сделать больше, чем требовалось кому-то, стоявшему над нами. Будто все действия были заранее предрешены и прописаны, а мы вынуждены следовать им не только по внешним причинам, но и по внутренним. То есть были не в состоянии остановить себя, перестать двигаться и просто переосмыслить момент.

Я ничего не помнил. И при этом помнил все, что нужно, чтобы дожить до вечера и выполнить работу, которая вроде и попадалась под руку сама, но во всех действиях прослеживалась логика глобального замысла.

У нас был мешок вопросов, в который мы лезли руками, чтобы достать первый попавшийся. Но хоть высыпи все содержимое на землю, перебери все, что набилось, – ни на один из вопросов не будет найдено толкового ответа. Вернее, к любому вопросу подойдет любой ответ, и дело будет заключаться в личном желании подтвердить или опровергнуть новое сочетание. Возможность выбора, которая маскирует его полное отсутствие.

Мне то и дело на глаза попадались собственные записи, которые казались совершенно бессвязными. Смысл, который соединял предложения, потерял свой вкус и выветрился. Тот человек, что наносил знаки на бумагу, не имел никакого отношения ко мне сегодняшнему.

Мы пытались ставить засечки на импровизированных календарях, но не помнили, ставили ли мы их вчера или позавчера, а значит – есть ли смысл наносить новые, если порядок мог сбиться еще несколько дней назад. И меняет ли что-то новый день? Можно ли верить на слово тем, с кем приходится иметь дело?

У меня не было ни единого способа связать дни в единую цепочку, чтобы проследить развитие себя внутри сложившейся ситуации. Мы просыпались утром, приступали к делам, повинуясь неким вшитым в подкорку инстинктам. В процессе работы обменивались фразами, которые выступали топливом для рождения странных теорий. В течение дня эти теории находили подтверждение или заменялись новыми, затем наши физические силы шли на спад, но мозг продолжал рассортировывать мысли по нужным отверстиям.

Квадрат не пройдет через овал, треугольник – через звезду, кажется, что-то начинало вырисовываться на внутреннем экране, но наступала ночь, и с нами вновь происходило что-то гадкое. Такое чувство, что нас усыпляли, а потом приподнимали за ноги и трясли, чтобы из головы высыпалось все, что накопилось за день. Насильственный процесс освобождения от причинно-следственных связей. Наутро я не мог вспомнить большую часть выводов, к которым пришел. А они значили для меня куда больше, чем приготовления ко Дню Рыка или очередные бредни Оракула.

Память работала слишком избирательно. Приходилось использовать целую систему знаков, чтобы не забыть хотя бы основные моменты. Вроде тех, что мы очутились здесь не по собственной воле и обладаем куда большими знаниями и возможностями, чем кажется на первый взгляд.

Новый день отдалял меня от остатков памяти. Я словно плутал в искусственном лабиринте, стены которого становились все выше, а пространство для прохода сужалось на глазах, даже если за ним не находился очередной тупик. Однажды стены сомкнутся со всех сторон, и меня заставят поверить в то, что этот тесный кусок пространства и есть мой дом. Другого у меня никогда не было, а теперь и не будет.

Грандиозный обман, что снаружи не осталось ничего безопасного, стены защищают меня от внешнего зла, а не служат тюрьмой. И преодоление преграды в попытке выбраться – верная смерть, а совсем не обретение свободы. Свобода – это защита ума для продолжения существования, вот я и оказался в непробиваемой крепости.

Дело касалось не только отвлеченных размышлений, но и основного труда. Никто не скажет, сколько закатов и восходов требовалось Седому на заготовку одного столба. Мы знали, что Седой трудится каждый день, делает это давно, а его результаты впечатляют. На этом знания заканчивались.