Десантура
Шрифт:
– Так. Дальше-то что?
– Под тобой десятки. Нет. Сотни бойцов. Значит что?
– Что?
– пьяно покачиваясь на табуретке, спросил Тарасов.
– Что ты не один. Понимаешь?
– хлопнул его по плечу Горбачев.
– Нет, - качнулся Николай.
– Сейчас я тебе объясню... Вот ты, - полковник положил на кривоногий стол кусок хлеба с тарелки.
– Ну?
– Не нукай, не запряг... Где твой батальон?
– У меня нет батальона. Я ж адъютант твой, забыл что ли?
Горбачев откинулся на спинку единственного в квартире стула.
– Будет у тебя батальон,
Тарасов почесал щеку:
– Не понимаю.
– Твою мать... Начну сначала. Какая разница - кто у власти? Кто нынче царь? Ты же не за царя в атаку идешь? Так?
– Так... Ну и что?
– Что? Вот тебе вопрос, - Горбачев оперся локтем на столешницу.
– Что такое Родина?
Тарасов взялся за бутылку:
– Бхнем, тарищ плкник?
– Бахнем. Но чуть позже. Ты на вопрос-то ответь. Или слабо?
Тарасов подержал бутылку на весу, подумал... И поставил ее:
– Надя.
– Что Надя?
– Надя - моя родина. А вот родит...
– Поздравляю. Но не в этом суть. Значит Надя - твоя Родина?
– А кто еще?
– Тебе виднее, кто еще...
Как это часто бывает с пьяными, майор Тарасов вдруг нахмурился, поскучнел и двинул граненый стакан к центру стола. Горбачев широко плеснул водкой по стаканам, непременно залив столешницу...
– Мужики, вы спать-то собираетесь?
– Надя стояла в дверном проеме, осторожно держа одной рукой тяжелый живот. Второй она держалась за ручку двери.
– Наденька, мы по последней за тебя и спать! Служба ждет!
– спас Тарасова Горбачев. Почему-то друзья всегда первыми начинают такой смешной, но острый разговор с женами. Чуют запах беды, что ли?
– Вот еще секундочку, Надин... Коль, думаешь, Тухачевский предатель? Я, когда в Германии работал, понял одну вещь, - почему-то Горбачев казался Тарасову трезвым.
– Надо что-то менять. Что и как не знаю... Но немцы нас сделают. На раз-два сделают. Легко и непринужденно. У них нет ничего. Ни техники, ни солдат обученных, ни идеи. Есть только одно - организация. Они злые. По-хорошему злые. На весь мир. И они выиграют следующую войну. А мы просрем все. У нас есть все - танки, люди, орудия. А они все равно выиграют. Потому что они за Фатерлянд, а мы против Родины. Согласен?
Тарасов покачнулся, почти упав, и, на всякий случай решил согласиться - тем паче, кто такое Родина он не знал. Просто пытался не думать. НЕ ДУМАТЬ!
Надя презрительно покачала головой и тяжело унесла беременный живот обратно в комнату. 'Завтра опять ругаться будет... Надо бросать пить. А то ведь беда...'
А настоящая беда пришла позже. Под утро...
– Открывайте! НКВД!
Бешеный стук ломал дверь.
Еще пьяные они открывали двери. Еще пьяные тряслись в открытой полуторке. Еще пьяные весело затянывали: 'Черный ворон, чооооорный вороон!'
– Имя, звание?
– Тарасов... Майор...
– Цель заговора?
– Какого еще заговора? Не понял!
Конвоир так двинул прикладом, что все вопросы снялись.
Особая тройка дала пять лет. Полсотни восемь дробь три.
А освободили в сороковом.
По бериевской амнистии. Статью не сняли, но хотя бы поражения в правах не было. Живи - где хочешь, работай - кем хочешь. Но не в армии.В Харькове его встретила Наденька с дочкой на руках. Со Светланкой...
Четыре года он просидел в одиночке. Есть такой город - Ворошиловск. Родина, говорите?
А потом он работал инструктором по парашютному делу. В парке развлечений. Ну, лекции еще читал. Сто семьдесят прыжков! Сто семьдесят!
А двадцать четвертого июня его снова призвали в армию.
Двадцать четвертого июня сорок первого...
***
– Двадцать четвертого я первый раз водку попробовал. Когда батю на войну провожали. Мать тогда как зыркнет... А отец спокойно так ей: 'Он сейчас старшой'. И в стакан мне плеснул на донышко. Не чокаясь. Как знал. Осенью похоронка пришла. В октябре. Пропал без вести под Киевом. Вот же... Где Киров, а где Киев?
– И что?
– Что, что...
– пожал плечами рядовой Шевцов.
– Ни что! Унесло меня тогда с того самогона... Батю так и не проводил толком. Полуторка за ними пришла - а я в кустах блевал. Стыдно до сих пор. А после похоронки я в военкомат побежал. Добровольцем, говорю, возьмите. А они говорят - приказа нет такого, чтобы до восемнадцати. А мне восемнадцать в ноябре. В ноябре и ушел. Сначала в запасный полк. А оттуда уже в бригаду.
– За сиську баб так и не подергал в колхозе-то?
– засмеялся кто-то из темноты.
– Коров только...
– вздохнул Швецов, - Матери, когда помогал...
И тут до рядового дошло:
– Что? Что ты сказал? Да наши девки...
– Да не ори ты, - добродушно ответил ему голос.
– Бабы, они же и в Турции бабы. Их дергать надо, да. Иначе тебе дергать не будут.
Отделение заржало в полный голос.
– Ошалели совсем? Сейчас у меня кто-то не по сиськам огребет!
Сержант Заборских выскочил из темноты:
– Млять, епишкин корень, вы чего, уху ели? Швецов - три наряда вне очереди!
– А я то что?
– возмутился рядовой.
– Это они!
Рядом кто-то прыснул со смеху.
– Норицын! Три наряда!
– Есть три наряда!
– придавливая смех, ответил ефрейтор Норицын.
– Заборских, мать твою!
– послышался голос отдалече.
– Совсем обалдели? Тишину соблюдать! Еще один звук - пять нарядов сержанту.
– Есть, товарищ младший лейтенант!
– сержант Заборских показал отделению кулак.
Парни замолчали, тихо смеясь про себя.
А потом кто-то из них свистнул. Тихонечко так.
– Млять, кто свистит?
– зашипел командир взвода.
В ответ свистнули еще раз.
– Удод! Заткнись! Узнаю - хохолок в жопу засуну. Заборских, опять твои хулиганят?
– Никак нет, тащмлалей!
– полушепотом крикнул сержант.
За его спиной кто-то засмеялся в полголоса. Отделение зафыркало в рукавицы.
– Лежать! Лежать, я сказал!
В темноте щелкнул затвор.
– Лежать, пристрелю! Вы чего, бойцы, совсем охамели?
Младший лейтенант Юрчик погладил левой рукой дергающуюся щеку - результат летней еще контузии. Ссука... Сколько дней прошло...