Девятый

И чего она вдруг так заинтересовалась Япетом? — размышлял Мишка. Самый обычный спутник, не самый большой и красивый, ледяной шар вдали от Сатурна.

Но Мари заинтересовало то, что Япет двуликий. Та половина спутника, которая обращена в сторону движения по орбите, чёрная будто копоть. А задняя половина блестит как свежевыпавший снег.

«Япет просто собрал весь мусор на своём пути», — ворчал Мишка. Но Мари не унималась и решила побывать на спутнике…

Голос у диктора был хороший, хотя мне и не очень нравилось, когда он менял тон, будто пытаясь передать интонации героев. И вообще, трудновато было слушать после того, как я дрался с болванами…

Но я потихоньку увлекся. Искин держался стойко, не отключался, «пчела» шла по расчетной траектории и уже ничего не было впереди, кроме плоскости Кольца. Было видно, какое оно тонкое и дырявое, что камни в нём разделены большими расстояниями, но всё-таки оно вращалось достаточно быстро, чтобы громадина вроде «Гаргантюа» не смогла проскользнуть.

— Минута до подрыва боеголовки, — сказал искин. — Продолжать чтение?

— Да нет, хватит, — ответил я с сожалением. — Ты уверен, что рванёт?

— Должно рвануть, — порадовал меня искин. — Теоретическая возможность подрыва истребителя заложена в конструкцию.

Надо же! А нам и не говорили такого.

Наверное, чтобы не злоупотребляли. Истребители денег стоят, да и тушки наши не бесплатные.

Я приложился к соску, и «пчела» напоила меня очередной порцией лекарств. Это было очень трогательно.

Интересно, усыпят мою тушку?

Или мне всё же предстоит доживать свою жизнь безумным дебилом?

В любом случае я этого не узнаю.

Кольцо заслонило всё вокруг, а искин по своей инициативе начал отсчёт:

— Пять… четыре… три…

Я не успел приказать ему заткнуться, я будто заледенел весь.

— Два… один.

И наступила тьма.

Глава 15

Смерть — очень странная и непривычная штука.

Мне хотелось есть, пить и в туалет.

Я был настолько уверен, что умер или хотя бы стал бездумным овощем, что несколько секунд размышлял, а не может ли так выглядеть ад?

А потом ощутил своё тело.

Осторожно пошевелил пальцами на руках и ногах.

Ощущения были какие-то непривычные, но, без всякого сомнения, я жив. Вот только как? Не в человеческих силах доращивать тушку быстрее чем на полгода за неделю.

Вот и ответ!

Я открыл глаза.

И сказал:

— Здравствуй, Эля.

Голос у меня был какой-то странный, осип я, что ли? Или лёгочный спазм?

Но я говорил и понимал, что говорю — ура!

Важнейшая часть великого серафима Иоэля, пребывающая ныне в скромном девичьем теле, уступающем даже облику нижнего чина, кивнула и ответила:

— Здравствуй, Святослав.

Это была клонарня, вне всяких сомнений. Одно из многочисленных помещений, видимо то, которое используется для ускоренного доращивания. Я лежал на специальной медицинской кушетке, которая даже сейчас легонько шевелилась, вибрировала, массируя моё тело. В помещении было ещё три таких, две свободные, на одной лежала незнакомая темнокожая девичья тушка, вся в проводах и катетерах.

Ну как и я, собственно.

— Это ведь ты меня дорастила? — спросил я, глядя на Элю.

Выглядела она неважно. Вроде и красивая, как всегда, и улыбается, но какая-то усталость чувствуется. И её одеяние, сшитое словно из загустевшего света, утратило яркость и превратилось в обычные белые одежды.

— Пришлось потрудиться.

Она подняла руки и задумчиво посмотрела на ладони. Горько произнесла:

— У меня есть доступ к силе, способной срывать планеты с орбит и гасить звезды. Но силе приходиться сочиться через песчинку этого тела. И даже крохами этой силы мне безумно трудно управлять, одна неверная мысль — и либо Титан сожжёт в прах, либо меня развеет в пространстве и времени.

— Понимаю, — сказал я.

Мне казалось, что я действительно понимал. Чувствовал за ней напор, способный сдувать планеты как воздушные шарики. Наверное, это подобно нашему дитячеству — когда оживаешь в слабом детском теле, и мозги работают совсем иначе, и все инстинкты, рефлексы, бессознательный опыт меняются, откатываются назад.

Я присел, опершись руками на кушетку.

И оцепенел.

Я больше не был семилетним малышом. И маленьким двенадцатилетним мальчуганом тоже не был.

Я бы сказал, что мне восемнадцать. Или двадцать. Или больше?

Трудно понять, до такого физического возраста я ещё не дорастал!

Но моё голое тело не оставляло никаких сомнений — я уже не дитё.

— Очень трудно управлять силой, — повторила Эля. — Извини. Ты расстроен?

— Не знаю, — сказал я.

И ощутил, что вовсе не расстроен. Скорее, рад. Но ещё и смущён. Спросил:

— Эля…

— Конечно, я принесла одежду из хранилища.

Она отвернулась и отошла от кушетки. Стала разглядывать ледащую по соседству девочку.

А я принялся извлекать из себя катетеры и отцеплять датчики.

Это было странно. Очень странно — большое волосатое тело. И оно моё. Может и не такое волосато-мускулистое, сплошь тестостерон и адреналин, как у морпехов. И даже не такое как у докторов и умников.

Но оно было однозначно взрослым!

Как-то даже не по себе.

Одежда лежала на кушетке, я торопливо натянул трусы, влез в брюки. Всё форменное, но непривычно большое, и даже крой другой, не как у детей.

Я вдруг ощутил странное чувство. Непривычное, то ли забытое, то ли никогда не испытанное. Наше детство прошло в постоянных обследованиях и тренировках, в кабину влезаешь нагим, моешься после полёта в душевых вместе, воскресаешь голышом… мы, наверное, толком не научились стесняться.

Мы — оружие. Меч не стесняется, когда его достают из ножен.

А теперь на меня нахлынуло незнакомое чувство.

Да я же… нет, правда, что ли… стесняюсь?

И не только Элю. Я даже эту незнакомую чернокожую малявку, спящую по соседству, у которой в мозгах ни единой мысли нет, стесняюсь!

А ещё того, что вдруг кто-то войдёт, а я полуодет!

Я торопливо принялся застёгивать рубашку. Потом потянулся за носками. И оторопел — на подошве у меня была выведена маркером девятка! Я же не рисовал её!