Дорога

III. «Шаркнул выстрел. И дрожь по коже…»

III Шаркнул выстрел. И дрожь по коже, Точно кнут обжег. И смеется в лицо прохожий: «Получай паек!» За девицей с тугим портфелем Старичок по панели Еле-еле Бредет. «Мы на прошлой неделе Мурку съели, А теперь — этот вот…» Шевелится в портфеле И зловеще мяукает кот. Под ногами хрустят На снегу оконные стекла. Бабы мрачно, в ряд У пустого ларька стоят. «Что дают?» — «Говорят, Иждивенцам и детям — свекла».

IV. «Обледенелая дорожка…»

IV Обледенелая дорожка Посередине мостовой. Свернешь в сторонку хоть немножко, — В сугробы ухнешь с головой, Туда, где в снеговых подушках Зимует пленником пурги Троллейбус, пестрый, как игрушка, Как домик бабушки Яги. В серебряном обледененье Его стекло и стенок дуб. Ничком, на кожаном сиденье Лежит давно замерзший труп. А рядом, волоча салазки, Заехав в этакую даль, Прохожий косится с опаской На быта мрачную деталь.

V. «За спиной свистит шрапнель…»

V За спиной свистит шрапнель. Каждый кончик нерва взвинчен. Бабий голос сквозь метель: «А у Льва Толстого нынче Выдавали мервишель!» Мервишель? У Льва Толстого? Снится, что ли, этот бред? Заметает вьюга след. Ни фонарика живого, Ни звезды на небе нет.

VI. «Как привиденья беззаконные…»

VI Как привиденья беззаконные, Дома зияют безоконные На снежных площадях. И, запевая смертной птичкою, Сирена с ветром перекличкою Братаются впотьмах. Вдали, над крепостью Петровою, Прожектор молнию лиловую То гасит, то зажжет. А выше — звездочка булавкою Над Зимней светится канавкою И город стережет.

VII. «Идут по улице дружинницы…»

VII Идут по улице дружинницы В противогазах, и у хобота У каждой, как у именинницы, Сирени веточка приколота. Весна. Война. Все согласовано. И нет ни в чем противоречия. А я стою, гляжу взволнованно На облики нечеловечии.

VIII. «Вдоль проспекта, по сухой канавке…»

VIII Вдоль проспекта, по сухой канавке, Ни к селу ни к городу цветы. Рядом с богородицыной травкой Огоньки куриной слепоты. Понимаю, что июль в разгаре И что полдень жатвы недалек, Если даже здесь, на тротуаре, Каблуком раздавлен василек. Понимаю, что в блокаде лето, И, как чудо, здесь, на мостовой, Каменноостровского букета Я вдыхаю запах полевой. Лето 1942

Отъезд

I. «Паровозик свистнул тощий…»

I Паровозик свистнул тощий, И махнул платок — прости! Чем старее мы, тем проще Нам и эту боль снести. Только с сердцем сладить надо, Крепко сжать его в комок. Так. Прощай, моя отрада. Добрый путь тебе, сынок.

II. «А писем нет. И мы уж перестали…»

II А писем нет. И мы уж перестали Ждать дня, который вместе проведем. Дрожит на люстре и звенит хрусталик, Зенитки бухают и сотрясают дом. А за окном ханжой сирена воет, О гибели, проклятая, скулит. Беспечность ли, желанье ли покоя Мне в эту гибель верить не велит? Пишу стихи, и к смерти не готова Я в эти дни. А ты? Ты к ней готов? Открытку с фронта, два бы только слова, Хотя бы молнию, что жив ты и здоров!

«Раны лечат только временем…»

Раны лечат только временем, Срок не далеко. Даже смерть простым забвением Залечить легко. Будет день — на небо ясное Тишина взойдет. Из-за облака фугасная К нам не упадет. Будет день — в прихожей маленькой Будет толчея. Я стяну с внучонка валенки. Вот она — семья! Затопочут ножки быстрые В комнату мою. Я до той минуты выстою, Клятву в том даю. Если ж нет… Сотрется временем, Станет — далеко. Даже смерть простым забвением Залечить легко.

Читая Диккенса

Никнет, дрожит фитилек, Копоти больше, чем света. Но ни один огонек Не был дороже, чем этот. Диккенс забытый. Добром Дышит бессмертным страница. И сострадания бром С повестью в сердце струится. Тьма за окном, как в аду. Что эта тьма затаила? Чую, с добром не в ладу Ночи нечистая сила. Слышу, взрывается мрак, Бьет пулемет под сурдинку. Снова проклятый маньяк Смерти заводит волынку. Что ему светлая ширь Дум, милосердье любови? Крови возжаждал, упырь, Уничтоженья и крови! Никнет, дрожит фитилек, Словно на тоненьком стебле Сел золотой мотылек, Ветра дыханьем колеблем. Но, принимая из рук В руки его, как лампаду, Мы пронесем его, друг, Через войну и блокаду.

Новогодний тост

М. Н. Филипповой

Машенька! Нам город не прощает Слез и жалоб, расточенных зря. Дела много. Больше, чем вмещает Зимний день короткий декабря. Этот день мы вытянем, как жребий, Стойкие в удачах и в беде, И не будем говорить о хлебе, И не будем думать о еде. Мы с тобою не герои. Люди Фронта мы, каленые сердца. Нам понятен разговор орудий, Ясен довод пули и свинца. Иногда и похандрить придется, Повстречать бессонницей зарю. С орденом Никола твой вернется, В сотый раз тебе я говорю! Машенька, давай не подкачаем, Вахту ленинградскую держа! Сорок третий мы вдвоем встречаем. Нет вина, что ж — чокнемся и чаем, Каждым часом дружбы дорожа!