Дорога

Сыну моему Мите посвящаю

В осаде (1941–1943)

«Недоброй славы не бегу…»

Недоброй славы не бегу. Пускай порочит тот, кто хочет, И смерть на невском берегу Напрасно карты мне пророчат. Я не покину город мой, Венчанный трауром и славой, Здесь каждый камень мостовой — Свидетель жизни величавой, Здесь каждый памятник воспет Стихом пророческим поэта, Здесь Пушкина и Фальконета Вдвойне бессмертен силуэт. О память! Верным ты верна. Твой водоем на дне колышет Знамена, лица, имена, — И мрамор жив, и бронза дышит. И променять за бытие, За тишину в глуши бесславной Тебя, наследие мое, Мой город великодержавный? Нет! Это значило б предать Себя на вечное сиротство, За чечевицы горсть отдать Отцовской крови первородство. 1941

В кухне

I. «В кухне жить обледенелой…»

I В кухне жить обледенелой, Вспоминать свои грехи И рукой окоченелой По ночам писать стихи. Утром — снова суматоха. Умудри меня, господь, Топором владея плохо, Три полена расколоть! Не тому меня учили В этой жизни, вот беда! Не туда переключили Силу в юные года. Печь дымится, еле греет, В кухне копоть, как в аду. Трубочистов нет — болеют, С ног валятся на ходу. Но нехитрую науку Кто из нас не превозмог? В дымоход засунув руку, Выгребаю черный мох. А потом иду за хлебом, Становлюсь в привычный хвост. В темноте сереет небо, И рассвет угрюм и прост. С черным занавесом сходна, Вверх взлетает ночи тень, Обнажая день холодный И голодный — новый день. Но с младенческим упорством И с такой же волей жить Выхожу в единоборство — День грядущий заслужить. У судьбы готова красть я, — Да простит она меня, — Граммы жизни, граммы счастья, Граммы хлеба и огня!

II. «В кухне крыса пляшет с голоду…»

II В кухне крыса пляшет с голоду, В темноте гремит кастрюлями. Не спугнуть ее ни холодом, Ни холерою, ни пулями. Что беснуешься ты, старая? Здесь и корки не доищешься, Здесь давно уж злою карою, Сновиденьем стала пища вся. Иль со мною подружилась ты И в промерзшем этом здании Ждешь спасения, как милости, Там, где теплится дыхание? Поздно, друг мой, догадалась я! И верна и не виновна ты. Только двое нас осталося — Сторожить пустые комнаты.

III. «Рембрандта полумрак…»

III Рембрандта полумрак У тлеющей печурки. Голодных крыс гопак, — Взлетающие шкурки. Узорец ледяной На стеклах уцелевших, И силуэт сквозной Людей, давно не евших. У печки разговор, Возвышенный, конечно, О том, что время — вор, И все недолговечно. О том, что неспроста Разгневали судьбу мы, Что родина — свята, А все мы — вольнодумы, Что трудно хоронить, А умереть — не трудно… Прервав беседы нить, Сирена стала выть Истошно так и нудно. Тогда брусничный чай Разлили по стаканам, И стала горяча Кишечная нирвана. Затихнул разговор, Сирена выла глуше… А время, старый вор, Глядя на нас в упор, Обкрадывало души.

Ночные дежурства

I. «Связисты накалили печку…»

I Связисты накалили печку, Не пожалели дров. Дежурю ночь. Не надо свечку, Светло от угольков. О хлебе думать надоело, К тому же нет его. Все меньше сил, все легче тело. Но это ничего. Забуду все с хорошей книгой, Пусть за окном пальба. Беснуйся, дом снарядом двигай, — Не встану, так слаба. Пьяна от книжного наркоза, От выдуманных чувств… Есть все же милосердья слезы, И мир еще — не пуст!

II. «На крыше пост. Гашу фонарь…»

II На крыше пост. Гашу фонарь. О, эти розовые ночи! Я белые любила встарь, — Страшнее эти и короче. В кольце пожаров расцвела Их угрожающая алость. В ней все сгорит, сгорит дотла Все, что от прошлого осталось. Но ты, бессонница моя, Без содрогания и риска Глядишь в огонь небытия, Подстерегающий так близко. Завороженная, глядишь На запад, в зарево Кронштадта, На тени куполов и крыш… Какая глушь! Какая тишь! Да был ли город здесь когда-то?

III. «После ночи дежурства такая усталость…»

III После ночи дежурства такая усталость, Что не радует даже тревоги отбой. На рассвете домой возвращалась, шаталась, За метелью не видя ни зги пред собой. И хоть утро во тьме уже ртутью сквозило, Город спал еще, кутаясь в зимнюю муть. Одиночества час. Почему-то знобило, И хотелось согреться, хотелось уснуть. Дома чайник вскипал на железной времянке, Уцелевшие окна потели теплом, Я стелила постель себе на оттоманке, Положив к изголовию Диккенса том. О, блаженство покоя! Что может быть слаще И дороже тебя? Да святится тот час, Когда город наш, между тревогами спящий, Тишиной утешает недолгою нас.

За водой

Привяжи к саням ведерко, И поедем за водой. За мостом крутая горка, — Осторожней с горки той! Эту прорубь каждый знает На канале крепостном. Впереди народ шагает, Позади звенит ведром. Опустить на дно веревку, Лечь ничком на голый лед, — Видно, дедову сноровку Не забыл еще народ! Как ледышки рукавички, Не согнуть их нипочем. Коромысло с непривычки Плещет воду за плечом. Кружит вьюга над Невою, В белых перьях, в серебре… Двести лет назад с водою Было так же при Петре. Но в пути многовековом Снова жизнь меняет шаг, И над крепостью Петровой Плещет в небе новый флаг. Не фрегаты, а литые Вмерзли в берег крейсера, — И не снилися такие В мореходных снах Петра. И не снилось, чтобы в тучах Шмель над городом кружил И с гудением могучим Невский берег сторожил. Да! Петру была б загадка: Лязг и грохот, танка ход, И за танком — ленинградка, Что с винтовкою идет. Ну, а мы с тобой ведерко По-петровски довезем. Осторожней! Видишь — горка. Мы и горку обогнем. 20 декабря 1941

«Смерти злой бубенец…»

Смерти злой бубенец Зазвенел у двери. Неужели конец? Не хочу. Не верю! Сложат, пятки вперед, К санкам привяжут. — Всем придет свой черед, — Прохожие скажут. Не легко проволочь По льду, по ухабам. Рыть совсем уж невмочь От голода слабым. Отдохни, мой сынок, Сядь на холмик с лопатой, Съешь мой смертный паек, За два дня вперед взятый. Февраль 1942

На улице

I. «Иду в темноте, вдоль воронок…»

I Иду в темноте, вдоль воронок. Прожекторы щупают небо. Прохожие. Плачет ребенок И просит у матери хлеба. А мать надорвалась от ноши И вязнет в сугробах и ямах. — Не плачь, потерпи, мой хороший, — И что-то бормочет о граммах. Их лиц я во мраке не вижу, Подслушала горе вслепую, Но к сердцу придвинулась ближе Осада, в которой живу я.

II. «На салазках, кокон пряменький…»

II На салазках, кокон пряменький Спеленав, везет Мать заплаканная, в валенках, А метель метет. Старушонка лезет в очередь, Охает, крестясь: «У моей, вот тоже, дочери, Схоронен вчерась. Бог прибрал, и, слава господу, Легше им и нам. Я сама-то скоро с ног спаду С этих со ста грамм». Труден путь, далек до кладбища, Как с могилой быть? Довезти сама смогла б еще, — Сможет ли зарыть? А не сможет — сложат в братскую, Сложат, как дрова, В трудовую, ленинградскую, Закопав едва. И спешат по снегу валенки, — Стало уж темнеть. Схоронить трудней, мой маленький, Легче умереть.