Дубравы

— А сколько же ты даешь?

— Вот это и знать-то нужно!

— Я пока не слышал, по скольку пудов продотряд собирает с хозяйства...

Слово взял красный командир:

— Это дело добровольное, товарищи крестьяне! Неволить мы не станем никого. Никакой нормы нет... Все по совести. Кто сколько сможет, столько и отдаст. Сами же должны знать, сколько у кого лишнего зерна.

Опять заговорил Каврий.

— Я не жадный, напрасно меня скрягой считают! — он оглядел собравшихся. — Пусть будет мне хуже, пусть совсем мало останется — сдам в продотряд воз зерна. Пусть попробуют меня упрекнуть теперь, что я противник новой власти! Никто не посмеет...

Для сельчан этот поступок Каврия был большой неожиданностью. Да, командир не рассчитывал на такой поворот. Он объездил много деревень, во многих селениях побывал, но никто из зажиточных так не выступал. Собрания обычно сопровождались ссорами, криками. Богатеи, подобные Каврию, любым путем пытались обвести приезжих вокруг пальца, хитрили, прикидывались бедными, нищими, больными, неспособными к труду. Говорили, что зерна у них никакого нет, что семья голодает. Приходилось разыскивать припрятанный хлеб. Порой споры кончались даже кровопролитием. Богачи и их прислужники нападали и на продотрядовцев, и на тех, кто им помогал. А этот в прошлом заядлый противник новой власти — на тебе — оказывается добровольцем. Обещал отдать целый воз!

— Большое тебе спасибо! — вынужден был сказать командир. — Да после твоих слов никто о тебе плохо не подумает.

Но Каврию и этого мало, никак не утихомирится:

— Надеюсь, и другие последуют моему примеру! Пусть и они отдадут!

Теперь вышел к столу Красноголовый Полат.

— У меня не так много излишков. Сами знаете, семья у меня большая. Дети каждый день есть просят.

Полат с улыбкой посмотрел на односельчан, но те глядели на него угрюмо.

— Ишь ты, бедный какой! — притворно посочувствовал старик из толпы.

— Ну, я скупиться не буду, выделю на общее дело два мешка зерна.

— Спасибо! — улыбнулся командир.

— И я дам два мешка! — крикнул из толпы Янлык Андрей.

Не было ни одного человека, который бы отказался помочь. Хлеба набрали довольно много. Его за один раз и увезти не смогли. Решили оставить часть зерна до будущего раза.

— Вот только бы не пропало! — оказал один из красноармейцев.

— Ни одно зернышко не пропадет, — заверил их Федор Кузнец. — Головой будем отвечать за хлеб. А он теперь не наш, принадлежит народу.

Оставшееся зерно завезли в амбар при водяной мельнице. Она была очень старая. Крыша прохудилась, одна стена немного осела. Но зато внутри все было на месте! Шестерни исправные, колеса целые, а жернова — лучше и желать нельзя. Если заменить несколько бревен и перекрыть крышу да подложить под стену несколько камней, скрепить их раствором, мельница была бы хоть куда! Но она уже не один год сиротливо пустовала за деревней, на берегу реки.

Хозяина мельницы, старого Осипа, почти никто уже не помнит — он умер лет пятьдесят назад. Потом мельницу держал его сын Семекей, но он тоже давно уже лежит в земле. Остался единственный владелец, дальний родственник Каврия — Элай, который сейчас служит у белых. Но о нем давно нет вестей.

После того как Элая забрили в солдаты, мельница не действовала. Элай ее запер и запретил кому-либо молоть муку. Даже Каврию наказал к ней не подходить. Видать, меж родственниками были свои счеты. Но все знали — не вернется Элай домой, так или иначе Каврий приберет мельницу к рукам, а пока к ней не подходит. И чинить не берется.

— Приедет хозяин, все сам сделает!

А сейчас предложил ссыпать туда зерно продотряда. Все согласились. И место приспособленное, и придраться не к чему. Охранять хлеб поставили дядюшку Тойгизю. Он — человек верный. Федор Кузнец проводил до дороги гостей и тут же вернулся к мельнице.

— Приступил, говоришь, к новой должности? — спросил он Тойгизю.

Старик улыбнулся.

— Как видишь, сами попросили. Охраняю. Ружье у меня хорошее. Отличная берданка. Здорово стреляет. Не только человека — медведя свалит. Прежде, бывало, за тридцать саженей уток брал. Сейчас старый стал, не смогу! Да и времени нету.

— Ружье-то ружьем — сам не оплошай, — покачал головой Федор. — Уж очень мне подозрительны разговоры богатеев наших. Ишь, какие добрые стали! Что-то здесь не так. Сказывали, что скоро в деревню Мигыта должен заявиться. Сам знаешь, теперь он не один приезжает, а обычно с дружками. Я нарочно не сказал пока ничего, что, мол, опасаюсь. Пусть все пока будут спокойны, а хорошего от таких отпетых дружков я не жду.

— А мне они всегда не по душе! — согласился старик.

Федор протянул дядюшке Тойгизе свой револьвер.

— На всякий случай бери и это.

— Спасибо тебе, браток! Я и без него бы обошелся. Ну, теперь мне сам черт не страшен.

В укромном месте, в кустах напротив ворот мельницы, старик сплел себе шалаш. Весь за деревьями да кустарником укрыт. В нем ночью теплее: на сене мягко, и дождь пойдет — не замочит. Лежи себе и посматривай, кто идет — свой или чужой. Отсюда все видно.

Первая ночь прошла тихо. И во вторую, и в третью никто даже мимо мельницы не проходил. И звезды в синем небе, и светлая луна, поднявшаяся из-за леса, так считал дядюшка Тойгизя, были его помощниками. И они своими яркими и внимательными глазами вместе со стариком зорко охраняли хлеб молодой страны. На четвертую ночь, лишь село солнце, неведомо откуда наползли тяжелые облака. Звезды и луна будто покрылись густым, темным пологом. В такую ночь одному, вдали от жилья, жутковато. Будь хоть и смелым человеком — давит непонятная тоска и страх забирает. А в голову какие только мысли не приходят! Но умудреный жизнью, немало повидавший на своем веку Тойгизя никого и ничего не боялся. Нет, он не из робких! За свой век чего только не натерпелся, чего только не испытал!

Он не боится этой охватившей землю темноты, остается начеку. Прислушивается к каждому шороху, но все спокойно. Чтобы не задремать, мысленно прослеживает весь свой жизненный путь. Вспоминает всех, с кем приходилось встречаться.

Вот эта невидимая в темноте речушка — она всегда здесь текла — сейчас немного помелела. Мельница — она когда-то работала вовсю — теперь неподвижна. А лес и поляна совсем не изменились — их нельзя сейчас увидеть, но он знает — они такие же, как в далеком дядюшкином детстве. Здесь он мальчишкой купался, ловил рыбу. Немного подрос — приходил к мельнице помогать молоть зерно, делать запруду.

Осип, хозяин мельницы, был нелюдим и недоверчив. Далеко не всех приглашал себе подсоблять. Про него говорили, что он придерживается какой-то своей веры, замешан в темных делах. Он на пересуды внимания не обращал. Жил как хотел, одинокий, словно волк. Не до людской болтовни ему было. Почитал за истину: собака лает — ветер относит.

Почему-то сегодня Тойгизя все возвращается мыслями к Осипу. О чем бы ни думал...

Начало светать. На востоке из-за туч выглянул багровый солнечный диск. Подул свежий ветерок. Растаяли ночные тяжелые облака. Старик облегченно вздохнул: