Дубравы

Ониса смирила гордыню.

— Спасибо за добрые слова, — сказала она, вместо того чтобы вступить в спор.

— Не торопись, не торопись! — остановил ее Каврий. — Ты права, я добрый, худа не желаю даже врагам... Ты отдай мне свой надел. Тогда зерна тебе дам.

Ониса опешила от такой прямой наглости.

— А сколько дашь-то? Земля там больно хорошая.

— Да уж не обижу. Отсыплю, чтобы тебе до нового урожая хватило.

— Подавись ты своим зерном! — не выдержав, вскипела женщина. — Пусть оно в твоем горле застрянет!

Тетушка Ониса продала корову, как раз когда она доилась и была единственной кормилицей. Купила на эти деньги зерно и засеяла поле.

Многие же земли в Нурвеле остались невспаханными. Миновала весна. Наступило лето, за ним — непогожая, суровая осень. Но вместе с мокрым, холодным снегом вдруг пахнуло теплом: добрая весть прилетела в эти края. В Петрограде свершилась революция, вся власть перешла в руки Советов. Дошли до Нурвела и Декреты новой власти. Один из них давал крестьянам землю.

Новость эту крестьяне встретили восторженно. Все ликовали.

И вдруг еще радость — начали возвращаться домой солдаты с фронта. В основном это были раненые. Те, кто мог держать оружие, перешли на сторону Советской власти и теперь воевали за нее.

Объявился дома и муж тетушкн Онисы — Федор Кузнец. Он участвовал в штурме Зимнего, потом воевал под Псковом. Там он был тяжело ранен и теперь вот вернулся в родную деревню.

Не прошло и двух недель, как его, знающего и почитающего все новое, избрали старшим по селу. Вот и стал Федор Кузнец руководителем Советской власти в деревне.

Дни бежали. Холодную зиму сменила весна — добрая долгожданная весна, весна 1918 года, весна новой жизни.

В одно ясное весеннее утро деревня была разбужена ударами колокола. Все встревожились. Народ стекался к церковной площади. Каждый пытался узнать, в чем дело, спрашивали друг друга, но никто толком не мог ответить. Люди сгрудились возле церкви, так и не выяснив, почему их созвали набатом. Переговаривались, высказывали разные предположения, прикидывали — к добру это или к дурной вести. На улице, ведущей к площади, показался Федор Кузнец. Рядом с ним шагал человек в кожаной тужурке, с виду незнакомый.

— Кто это?

Тетушка Овыча всмотрелась в приезжего.

— Да это же Сапай! — узнала она.

Толпа зашумела.

— Вот это да!

— Откуда он взялся?

— Какую-то весть привез, видать.

— А что беспокоиться? — задал кто-то вопрос. — Ничего плохого!

— А ты откуда знаешь?

— Да подыми глаза! Сам дядюшка Тойгизя в колокол бьет.

Вышел вперед Красноголовый Полат.

— Не иначе Сапай явился для своих подати собирать, — ухмыльнулся он. — Новую-то власть кормить надо!

— Поди, снова хлеб им понадобился! — громко вздохнул Каврий, тоже чуть выдвинувшись вперед. — Или скотина...

Янлык Андрей скорчил гримасу, показал кукиш:

— Вот им вместо хлеба...

— Не дадим — и баста, — подытожил Каврий.

Крестьяне с интересом и волнением ждали, что будет дальше. Все молчали. Даже шепотом не переговаривались. Сапай поздоровался со всеми. Одному жал руку, другого хлопал по спине, кое с кем перебросился словом-двумя, богатеев особо не выделял.

Церковный сторож с помощью добровольных помощников принес из избы стол, несколько табуреток. Федор Кузнец сел, оглядел собравшихся. Рядом занял место Сапай.

Федор уловил напряженность в воздухе, не мог придумать — как рассеять тревогу, успокоить односельчан. Большого опыта в такой работе у него еще не было. Он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась — сказывалось волнение.

Сапай спокойно развернул свернутую в трубку бумагу, которую принес с собой. Положил на стол, разгладил. Он что-то сказал Федору, но никто из толпы не расслышал. Федор утвердительно кивнул, очевидно соглашаясь со словами Сапая. Кашлянул в кулак, готовясь обратиться к народу. Но в горле застрял комок, нужные слова не шли на ум.

Сапай забеспокоился.

— Ну, начинай же, — вполголоса сказал он.

— Сельчане, — заговорил Федор Кузнец. — Сегодня к нам прибыл председатель волостного исполкома Сапай Тойгизин. Привез нам добрую весть. Он вам сам все объяснит.

— Коли пожаловал, пусть говорит! — послышался грубый голос.

Сапай встал.

— Правильно — коль пришел, говорить буду! — сказал он. — Кому-то мое сообщение придется не по душе, но прошу выслушать меня до конца.

Тут толпа загалдела.

— Что еще там такое?

— Предупреждает, вон...

— Что-то не так...

— Тише! — крикнул Федор.

Все примолкли.

— Так слушайте же! — улыбнувшись, продолжал Сапай. — Все знают, власть Советов — молодая власть. Но кто куда тянет, она разобраться сумеет. Задача этой власти — понять и учесть душевный спрос трудового люда. Нет у нее цели — обидеть того, кто этого не заслужил. Жизнь простого народа — ее жизнь. Она выполнит все, что обещает. Советская власть хорошо знает, что крестьянину земля нужна. Есть земля у крестьянина — он живет, нет земли — он пропадет...

— Знамо так! — послышался чей-то голос.

— Житья нет без земли! — подтвердил кто-то.

— Земля — основа жизни, — продолжал Сапай. — Человек с давних времен бьется за землю. Сколько из-за нее было убийств, сколько войн! Сколько проливалось крови! И вот сейчас мы с вами — хозяева этой земли.

— По сей день за нее деремся! — крикнули из толпы.

— Да, вы правы, деремся по сей день! Но наша народная Советская власть положила конец этой драке!

— Сказывают, в будущем все богатство будет в руках коммунии, правда ли это? — перебил оратора Красноголовый Полат.

— Все перейдет в руки рабочих и крестьян! — ответил Сапай. — Со временем будут общими не только земли, но и фабрики, заводы...

— Тогда, может, и женами нашими будут пользоваться сообща? — съязвил Красноголовый Полат.

На него зашикали:

— Зачем ерунду несешь?

— Помолчал бы, послушал, что умные люди говорят.

Полат оглянулся, ехидно улыбаясь, насмешливо произнес:

— Да, Советы нам хорошую жизнь сулят! В коммунии и жены наши общими будут. Хорошо! А зачем с одной женой жить?! Какой толк! При коммунии сегодня ты мне уступишь жену, завтра он, послезавтра еще кто-нибудь.